Змеиный лик

Глава 1. Злато, да худо

Дорога в столицу слилась в одно долгое, томительное забытьё. Дни и ночи путались, покачиваясь в такт мерному ходу кареты. Леса сменились полями, поля — редкими городами с непривычно высокими колокольнями, а затем потянулись бесконечные, ухоженные, чужие земли. Я почти не разговаривала с графиней Орловой. Она погрузилась в какие-то бумаги, а её молчаливый компаньон, князь Волконский, большую часть времени дремал, сидя прямо, как палка. Я же смотрела в окно, сжимая в потной ладони серебряную гривну, пока её узоры не отпечатывались на коже. Она была моим оберегом, последней частицей того мира, что остался позади.

Наконец, в предрассветной мгле, показались сначала огни — несчётные, будто кто-то рассыпал по темноте горсть горящих алмазов. Потом выросли громады каменных домов, таких огромных и строгих, что на них страшно было смотреть. Воздух изменился — в нём появился странный запах: дым, камень, речная сырость и что-то ещё, чуждое, столичное. Санкт-Петербург встретил меня серым, холодным утром, и от этого великолепия, от этой подавляющей мощи стало не по себе.

Карета, наконец, остановилась не у дворца, как я почему-то ожидала, а у высоких ворот большого, строгого здания из желтоватого камня.

— Это Екатерининский институт благородных девиц, — сухо пояснила графиня, видя мой вопрошающий взгляд. — Здесь тебя подготовят. Здесь ты пробудешь до Красной Горки.

Меня окружили сразу. Тихие, быстрые женщины в строгих платьях приняли меня, как вещь. Без лишних слов меня увели вглубь здания, по бесконечным, сияющим паркетным коридорам, где наши шаги отдавались гулким эхом. Всё пахло воском, строгостью и чужим мылом.

Меня поместили в небольшую, но невероятно чистую комнату с белой кроватью, туалетным столиком и одним окном, выходящим в правильный, как по линейке вычерченный, сад. Мою скромную одежду без сожаления унесли, а вместо неё принесли груду всего нового: тонкие сорочки, шёлковые чулки, башмаки на каблучке, которые заставляли чувствовать себя журавлём на льду. И платья. Платья, от которых захватывало дух. Простые, но из такой плотной, дорогой ткани, какой я отроду не видывала. Синее шерстяное для занятий, серое шерстяное для прогулок, белое батистовое для утра.

— Тебя будут звать Арина Мироновна, — объявила одна из женщин, сухопарая и бесстрастная, как сельдь. — Твои учителя уже назначены. Первый урок — французский язык, после завтрака.

Так начались мои дни. Они были расписаны по минутам, как солдаты в строю. Французский, где гортанные звуки не желали лезть в мой привыкший к широким гласным рот. История и география, где я впервые увидела карту мира и поняла, как ничтожно мала наша деревня и как бесконечно велика империя, в которую я теперь попала. Музыка — меня усадили за клавикорды, и мои крестьянские пальцы, ловкие на прялке и серпе, беспомощно путались среди белых и чёрных клавиш. Танцы — долгие, мучительные часы у станка, где я училась не просто ходить, а «парить», держа спину так, будто проглотила аршин.

Самым тяжёлым был «курс светских манер». Пожилая дама с орлиным профилем, мадам Дефурнэ, терзала меня ежедневно.

— Вы сутулитесь, Арина Мироновна! Плечи назад, подбородок чуть приподнят, но без заносчивости. Взгляд — не в пол, и не в глаза слишком пристально. В точку чуть выше переносицы собеседника.

— Как кланяться при представлении его высочеству. Раз, два, три… Нет, это у вас деревенский поклон, будто перед иконой. Плавнее. Изящнее.

— Вилка — для этого, нож — для этого. Никогда, слышите, никогда не подносите ко рту полную ложку супа! И не наклоняйтесь над тарелкой!

Я чувствовала себя медведицей, которую заставили водить хоровод с фарфоровыми куклами. По ночам, уставшая до слёз, я лежала в своей белой постели и смотрела в темноту, сжимая под подушкой гривну. Мне снились запахи печёного хлеба, голос отца, шум леса за околицей. А просыпалась я от звонка горничной, и снова начинался этот бесконечный, изматывающий маскарад.

Единственным отдохновением были редкие прогулки в институтском саду. Он был ухожен до стерильности: ровные дорожки, подстриженные кусты, тихие беседки. Но там, хотя бы, росла настоящая трава и пели птицы. Я старалась уходить в самую дальнюю его часть, к старой липовой аллее, где было меньше всего шансов встретить кого-то из «институток» — таких же, как я, но уже почти идеально отшлифованных барышень, которые смотрели на мою неуклюжесть со смесью жалости и презрения.

Именно там, спустя неделю такой жизни, я и встретила его.

Был промозглый, сырой вечер. Туман с Невы заползал в сад, окутывая деревья призрачными шлейфами. Я, закутавшись в простой шерстяной платок поверх форменного салопа, сидела на холодной каменной скамье в конце аллеи и просто смотрела, как гаснет свет. Тоска по дому в такие моменты накатывала особенно остро, сжимая горло комом.

Вдруг, из тумана, метрах в десяти от меня, возникла мужская фигура. Он шёл неспешно, без определённой цели, как и я. Одет он был не в парадный мундир, а в тёмный, простой сюртук, но по осанке, по той лёгкой, уверенной поступи было ясно — он не лакей и не мелкий чиновник. Он заметил меня, замедлил шаг и, слегка склонив голову, спросил:

— Простите за беспокойство. Не помешал?

Голос у него был приятный, ровный, без намёка на заискивание или высокомерие, которые я уже научилась слышать в интонациях многих здесь.

— Нет, — тихо ответила я, опуская глаза, как учили. — Место не моё.