Змеиный лик

Глава 2. Под лучами золотого кольца

После той первой, туманной встречи сад перестал быть для меня просто ухоженной тюрьмой с идеально подстриженными кустами и посыпанными жёлтым песком дорожками. Он стал местом возможного чуда, точкой, где серая вуаль петербургской тоски могла разорваться, подарив живой луч света. Каждый день, выполняя предписанную чинную прогулку в обществе других воспитанниц, я невольно искала глазами стройную фигуру в тёмном сюртуке среди голых, графически чётких ветвей лип и елей. И каждый день испытывала странную, изматывающую смесь разочарования и облегчения, не находя его. Облегчения — потому что боялась этих встреч, как огня; боялась сказать что-то не так, выдать своим простым словом или горящим взглядом всю глубину своей тоски, невежества, душевной голодухи. Разочарования — потому что лишь в его присутствии тяжёлый, холодный камень на сердце, лежавший там со дня моего приезда, будто согревался и становился легче, превращаясь просто в грустную ношу.

Прошла неделя. Я уже почти убедила себя, что тот «Алексей» был миражом, порождением осеннего тумана и отчаянной тоски одинокой души, как он появился снова.

На сей раз день был ясным, солнечным, но до костей пронизывающе холодным. Воздух звенел от морозной хрупкости, и каждый выдох превращался в маленькое облачко. Я сидела на той же скамье, пытаясь заставить себя запомнить французские неправильные глаголы, которые упрямо путались в голове, словно намеренно издеваясь надо мной. Тень, резкая и чёткая, легла на страницы книги, залив синие чернила строчек.

— «Avoir» и «être» опять мучают? — раздался знакомый, теперь уже почти родной, низкий голос, в котором звучала улыбка.

Я вздрогнула и подняла глаза. Он стоял передо мной, заслонив собой слепящее зимнее солнце. Свет, пробиваясь сквозь ажур голых ветвей лип, отливал золотом в его светло-каштановых волосах и рисовал тёплые блики на срезе щеки. Улыбка его была тёплой, как это редкое солнце, и чуть насмешливой, но насмешка эта была доброй, без тени превосходства.

— Они меня ненавидят, — с искренним, почти детским отчаянием выдохнула я, с треском захлопывая книгу. — И я их тоже. Это война на истребление.

— Взаимная неприязнь — плохая основа для отношений, — философски заметил он, садясь на своё привычное место на скамье, на почтительном, но не холодном расстоянии. — Может, стоит сменить тактику? Не штурмовать крепость в лоб, а… подружиться с гарнизоном?

— Как можно подружиться со словами? — искренне удивилась я. — Они же бездушные, бумажные.

— О, это целое искусство! — глаза его, серые и ясные, весело блеснули, словно в них отразилось все зимнее небо. — Например, представить, что «aller» — это не абстрактное «ходить», а некий господин Аллер, высокомерный, вечно куда-то спешащий франт в лакированных башмаках. А «venir» — его родственница, мадемуазель Венир, легкомысленная кокетка, которая всегда опаздывает на свидания и разводит изящными руками: «Venue, venue!». Глупо, конечно, но иногда помогает.

Я рассмеялась. Звонкий, чистый смех прозвучал неожиданно громко в гробовой тишине заснувшего сада, и я тут же смутилась, инстинктивно прикрыв рот ладонью в шерстяной перчатке. Алексей смотрел на меня с таким открытым, таким безудержным одобрением, что смущение мгновенно растаяло, как иней на солнце.

— Вот видите, — сказал он, и в его голосе зазвучала мягкая победная нота. — Уже лучше. А теперь давайте, мадемуазель Арина, представим, что вы должны пригласить этого спесивого господина Аллера на чай. Как это будет? «Monsieur Aller, voulez-vous…»

Так начался наш странный, ни на что не похожий урок. Без дубовых правил, без строгого взгляда мадам Дефурнэ, без унизительного чувства собственной неполноценности. Он терпеливо, с бесконечным, искренним юмором, растолковывал мне не только глаголы, но и тонкости произношения, рассказывая забавные, а порой и курьёзные истории из своей дипломатической практики. Оказалось, он несколько лет провёл за границей, при некоем иностранном дворе, видел Париж и Вену, Альпы и лазурное море.

— Вы так много видели, — с почтительным, жадным изумлением проговорила я, когда он замолчал, дав мне время вдохнуть весь этот невообразимый мир. — А я… я до шестнадцати лет дальше нашей околицы не бывала. Петербург для меня — первое и единственное чудо, страшное и прекрасное одновременно.

— И что же, — спросил он мягко, без тени снисходительности, — ваша околица была скучным, забытым Богом местом?

— О, нет! — воскликнула я с внезапным пылом, забыв о всех внушённых светских манерах и осторожности. — Там было всё! Весь мир! И тёмный, шелестящий лес, где знаешь каждую тропинку, каждый муравейник и каждую спелую землянику под листом. И широкая река, которая по-разному шумит весной, злым половодьем, и осенью, грустно неся первые жёлтые листья. И поля до самого горизонта… Вы когда-нибудь видели, как ветер бежит по спелой ржи? Это будто живое, дышащее, переливающееся золотое море! Волны до неба!

Я замолчала, снова наткнувшись на собственную горячность, испугавшись, что показалась дикаркой. Но он слушал, не перебивая, подперев рукой подбородок, с таким глубоким, таким неподдельным интересом в глазах, что я продолжила уже тише, но с тем же внутренним трепетом:

— А по вечерам, когда работа в поле кончалась, все собирались у кого-нибудь на завалинке. Не для галочки, а для души. Старики сказки сказывали — не книжные, а страшные такие, от которых дух захватывало. Девки песни пели… Пели от сердца, не как здесь, по нотам, глядя в потолок. Про любовь, про разлуку, про долю… Голоса такие чистые, что, кажется, до самого месяца долетали.