Змеиный лик

Глава 3. В лучах новой жизни

Дни до официального представления ко двору пролетели в лихорадочной, почти невыносимой суете, похожей на бег по замкнутому кругу. Уроки удвоились, затем утроились, заполняя каждый проблеск времени от рассвета до глубоких сумерек. Воздух в моих покоях стал густым от запаха воска для паркета, лаванды для белья и невысказанной тревоги. Теперь, кроме французского вокабуляра и правил генеалогии, меня муштровали в бесчувственном церемониале: как подходить — мелкими, скользящими шажками, будто несёшь на голове хрустальный шар; как делать три глубоких реверанса, опускаясь вниз, точно в колодезь, не поднимая глаз выше ордена Андрея Первозванного на императорском мундире; как принимать комплименты — кивком, подобным колышущемуся тростнику, и легчайшей, застывшей на губах улыбкой; как отвечать на вопросы — кратко, без личных подробностей, с благодарностью, холодной, как утренняя роса на мраморе. Всё это отскакивало от моего сознания, как сухой горох от каменной стены. Внутри, под этим нагромождением правил, билось и металось только одно: скоро я увижу его. Жениха. Цесаревича. Неведомого, чужого, страшного, того, кому меня передали, словно редкий товар с описью и печатью, только цена была не в рублях, а в политических союзах и династических расчётах.

Мысли об Алексее были моим тайным спасением и тайной, сладкой мукой. Наши вечерние встречи в запутанных аллеях сада продолжались, но в них, как осенний туман, вплелась нота обречённости. Мы говорили о звёздах, о книгах, о причудах преподавателей, но тщательно обходили главное — пропасть моего будущего. Он стал для меня не просто другом, а единственной живой душой в этом золочёном, бездушном мире. В его присутствии я могла дышать полной грудью, расправляя плечи, сжатые строгостью графини Орловой. Я ловила себя на том, что с жадностью запоминала каждый изгиб его улыбки, каждый оттенок в его голосе, мимолётное прикосновение его руки к моему локтю, когда он помогал переступить через корень липы. Это было сладким, опьяняющим безумием. И совершенно безнадёжным.

Накануне назначенного дня он пришёл в сад поздним вечером, когда уже стемнело и зажглись редкие фонари, отбрасывавшие на гравийные дорожки трепещущие островки янтарного света. Воздух был густ и влажен, пах дымком, увядающими листьями и далёким костром.

— Завтра, — сказал он просто, без предисловий, и это слово повисло между нами, тяжёлое и неотвратимое.

— Завтра, — кивнула я, инстинктивно обнимая себя за плечи от внезапно нахлынувшего внутреннего холода, хотя вечер был тих и наполнен теплом.

Он долго молчал, его лицо, освещённое снизу пламенем фонаря, казалось высеченным из тёмного мрамора. Взгляд его был устремлён куда-то вглубь сада, на тающие в ночи очертания вековых лип.

— Будьте собой, Арина, — наконец проговорил он, и его голос, всегда такой ровный и спокойный, звучал непривычно напряженно, с каким-то надрывом в глубине. — Не старайтесь понравиться. Не старайтесь быть той идеальной, безликой куклой, которую они хотят видеть. Ваша сила — в вашей правде. Даже если она покажется им простой или странной. Запомните это. Как молитву.

Я хотела спросить, откуда в нем эта страстная, почти отчаянная убеждённость, но язык не поворачивался. Вместо этого выдохнула:

— А вы… вы будете там завтра?

Он слегка вздрогнул, как будто я невольно ткнула его в открытую рану.

— Весь двор будет, — уклончиво ответил он, отведя взгляд. — Это историческое событие. Представление будущей… — он сделал едва заметную паузу, — невесты наследника.

Он запнулся на этом слове, и оно прозвучало как приговор. Сердце моё болезненно сжалось, словно его сдавила ледяная рука.

— Тогда, может, я вас увижу? Среди других? — настаивала я, жадно ловя его глаза.

— Увидите, — тихо, почти шёпотом, сказал он, и в этом шёпоте была какая-то странная, щемящая уверенность. — Обязательно увидите.

На следующее утро мои покои заполонили, как внезапное нашествие, чужие, озабоченные люди. Воздух загустел от запахов пудры, лака для волос, утюгов и нервного пота. Меня превращали в драгоценную, хрупкую куклу, предназначенную для всеобщего обозрения. Процесс был подобен ритуальному одеванию. Сначала — длинная, затканная кружевами сорочка, мягкая и холодная. Потом — корсет, который стягивали с профессиональной жестокостью, затягивая шнуры так, что ребра сходились, и каждый вдох становился маленькой, трудной победой. Потом — слои нижних юбок, жёсткий кринолин, который с лёгким шелестом принимал форму нелепого и величественного колокола. И наконец, главное действо — само платье. Его внесли, словно реликвию. Оно было из тяжёлого, молочного атласа, который переливался, как внутренность раковины, и густо расшит серебряными нитями и мельчайшим бисером. Узор изысканно изображал переплетённые колосья и рассыпанные между ними крошечные звезды — аллегория «небесной невесты», благословенной свыше. Каждый стежок, каждая бусина кричали о чужом вкусе, чужой воле.

Потом взялись за голову. Волосы, ещё пахнувшие садовой ромашкой, были убраны, закручены, взбиты в высокую, сложную архитектуру. В них вплели нити речного жемчуга и закрепили шпильками с крошечными, но ослепительными бриллиантами, которые холодно щипали кожу головы. На шею надели массивную, невероятно тяжёлую золотую цепь с сапфиром, темным, как ночное небо в час перед рассветом. Камень лежал в яремной впадине, холодный и давящий.

Когда ко мне подкатили огромное трюмо в золочёной раме, и я увидела своё отражение, меня охватил мистический ужас. В зеркале смотрела не Арина из деревни, с запахом сена и ветром в косе. Не даже Арина Мироновна из институтского класса, с чернильными пятнами на пальцах. Это было какое-то другое существо — прекрасное, безжизненное, икона в драгоценном окладе. Графиня Орлова, наблюдая за финальными штрихами, сложила свои белые, неторопливые руки.