Змеиный лик

Глава 5. Шёпот лип и соль поцелуя

Три дня после его ночного визита прошли в каком-то ином, растянутом измерении, где каждый час был похож на каплю смолы — тягучую, липкую и бесконечную. Официальные «случайные» встречи — в узком коридоре после урока истории, на вымуштрованной главной аллее сада под бдительным взором фрейлин — были изощрённой пыткой. Мы обменивались положенными репликами, полными подобострастия с моей стороны и ледяной, отточенной вежливости — с его. Я делала низкий, идеальный реверанс, он — лёгкий, отстранённый поклон. Наши взгляды скользили друг по другу, не задерживаясь дольше доли секунды, но каждый такой миг притворства отзывался в груди острой, физической болью, будто мне вонзили под рёбра тонкое лезвие. И я видела ту же немую муку в глубине его глаз — глазах наследника престола, цесаревича Алексея Николаевича, которые для меня теперь навсегда оставались просто глазами Алексея, человека, который в темноте забывал о титулах.

Тяжелее всего было на уроке бальных танцев, когда нам впервые пришлось танцевать вместе перед строгими глазами учителя маэстро Дебюи и моей компаньонки, мадам Обер. Его рука на моей талии, в белой лайковой перчатке, была безупречно вежливой, расстояние между нашими телами — безупречно правильным, в целую ладонь. Под звуки клавикордов, сыгранные старательной ученицей, мы двигались в размеренном ритме менуэта. Но сквозь тонкую кожу перчатки, сквозь шёлк моего платья и сукно его мундира я чувствовала жар его ладони и лёгкую, почти неосязаемую дрожь в кончиках пальцев. Мы кружились, и каждый поворот, каждый пасс, каждый взгляд, украдкой брошенный на моё лицо, когда он вёл меня в променаде, был молчаливым криком. Запах его — едва уловимый аромат одеколона с ноткой лаванды и чего-то неуловимого, только его, — сводил с ума. Он говорил со мной только о погоде, о предстоящем бале и о технике шагов, но я слышала скрытый подтекст в каждом отрывистом слове, в каждом вздохе между фразами: Прости. Помни ту ночь. Берегись каждого. Мы наблюдаем.

И я не выдержала. Отчаяние, тоска по тому подлинному общению, что было у нас в дальнем саду, заглушили тихий, благоразумный голос в моей голове. На четвёртый вечер, когда сумерки окончательно сгустились, превратившись в густой синий бархат, а в коридорах замка зажглись первые свечи в стенных подсвечниках, я накинула тёмный, без единого украшения плащ поверх простого ночного одеяния и, замирая у каждой колонны, прислушиваясь к каждому шороху, пробралась по знакомой, запоминаемой сердцем дорожке к нашей старой липовой аллее. Камень мостовой был холоден сквозь тонкие подошвы туфель. Я не знала, придёт ли он. Риск был безумным, самоубийственным. Но я больше не могла дышать в этих каменных стенах, украшенных гобеленами и портретами предков, без глотка надежды.

Я ждала, прижавшись спиной к шершавой, испещрённой трещинами коре старой липы, именно в том месте, где под её сенью мы впервые разговорились, забыв на минуту о чинах. Ночь была тихой и глухой; лишь в вышине, за кронами, шумел невидимый ветер, да где-то в глубине парка с перерывами кричала сова, и её голос звучал как зловещее предостережение. Я уже начала корить себя за безрассудство, чувствуя, как холод проникает под плащ, и собиралась уходить, когда из-за поворота аллеи, из слияния чёрных теней, возникла другая, более плотная и стремительная тень.

Он шёл быстро, беззвучно, его длинный тёмный плащ сливался с ночью, только пряжка у шеи на мгновение блеснула тусклым серебром. Он не сказал ни слова. Просто, подойдя вплотную, схватил меня за руку выше локтя. Его пальцы впились в мою плоть сквозь ткань — не больно, но с такой сокрушительной силой, в которой выплеснулись все дни молчаливого напряжения, вся накопленная тревога и ярость от собственного бессилия.

— Безумие, — выдохнул он хрипло, почти беззвучно, глядя на меня сверху вниз. Его лицо в лунном свете, пробивавшемся сквозь листву, было бледным, как полотно, и напряжённым до предела. Все черты заострились, стали жёстче. — Что ты здесь делаешь? Если тебя увидят… Здесь не только садовники ходят ночью. Здесь ходят тени.

— А вас? Если вас увидят? — парировала я, пытаясь скрыть дрожь в голосе. Моё сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать.

— Меня здесь искать не посмеют. А если и найдут, сочтут ночной прогулкой наследника. А тебя… тебя могут запереть в твоих покоях. Или отослать. Или хуже. — В его голосе, обычно таком уверенном, звучал неподдельный, животный страх, и от этого моя собственная, отчаянная смелость только росла, становясь дерзостью.

— Я не могла больше. Эти взгляды через залу, эти пустые, выверенные слова… я задыхаюсь от них, Алексей. Я становлюсь фарфоровой куклой.

Услышав своё имя, произнесённое вслух в ночной тишине, где оно прозвучало как самое настоящее, самое запретное слово, он вздрогнул всем телом, будто от удара током. Его хватка на моей руке внезапно ослабла, превратившись из железного захвата в трепетное, почти робкое прикосновение.

— Я знаю, — прошептал он так тихо, что я скорее угадала слова по движению его губ. — Боже правый, как я знаю. Это съедает меня изнутри.

Он не отпустил мою руку, а потянул за собой, глубже в тень аллеи, туда, где стояла старая, полуразрушенная каменная беседка эпохи барокко, почти полностью скрытая спящим, могучим плющом. Её купол обвалился с одной стороны, и каменные амуры на фасаде потеряли свои лица. Внутри пахло сыростью, прошлогодней листвой, плесенью и… свободой. Он отпустил меня, сделал несколько резких, нервных шагов по маленькому пространству, сжимая и разжимая кулаки. Звук его шагов отдавался глухим эхом от каменных стен.

— Это невозможно, Арина. С каждым днём становится только хуже. Я вижу, как они смотрят на тебя на приёмах — как оценивают, меряют взглядом. Ты для них — живой талисман, красивая диковинка с Севера, стратегический актив. И я ничего не могу с этим поделать. Ничего, кроме как стоять рядом и соблюдать этот проклятый ритуал, улыбаться и делать вид, что между нами только протокол.