Знахарка императора дракона

Глава 4*

Я уже почти засыпаю, как меня будит стук в дверь. Притом он такой требовательный, настойчивый, что заставляет меня подняться. Я на цыпочках подхожу к окну, отодвигая край занавески и выглядываю наружу.

На крыльце стоят ребенок. Девчонка лет десяти. Стоит и громко всхлипывает, растирая слезы рукавами от одежды. Да что не так с этой деревней, в конце концов?

Я выскакиваю на крыльцо и первое, что она мне едва шепчет:

— Помогите, пожалуйста…

— Что случилось? — спрашиваю я, стараясь говорить спокойно, чтобы не напугать её ещё больше. А у самой столько мыслей в голове, что по телу пробегает мелкая дрожь. — Почему ты здесь так поздно?

Она громко всхлипывает.

— Мама… мама послала меня… за лекарством. Мой братик… он болен. Очень болен. Она сказала, что вы… что вы, может, знаете как помочь. Вы же лекарь? Госпожа Майрос?

Майрос… Я даже не знаю, кто это такая. Но есть ощущение, что девочка просто перепутала адрес. Она ведь маленькая, еще и нервничает. Наверное, бежала куда глаза глядят, и случайно не туда свернула.

— Прости, — говорю я, качая головой. — Я не лекарь. Ты ошиблась адресом. Мне очень жаль, правда… Но я не знаю, как помочь твоему брату.

Её лицо бледнеет, глаза наполняются новой порцией слез. Она открывает рот, словно хочет что-то сказать, но вместо этого разворачивается и убегает в темноту, оставляя за собой лишь эхо всхлипываний.

***

Утром деревня оживает. Несмотря на свое нежелание выходить в люди и слушать неудобные вопросы, я все равно решаю сходить на рынок. А еще мне нужно придумать, как зарабатывать на жизнь. Деньги на исходе. Помощи ждать неоткуда.

Но едва я ступаю на главную площадь поселения, как замечаю знакомое лицо — ту самую женщину с рыжими волосами, что вчера на рынке назвала мою мать бесстыдницей.

Сперва я ныряю в тень прилавка, словно какая-то воришка. Потом мысленно приструняю себя. Чего прячусь? Ничего плохого я не сделала. Да, слушать гадости про мать неприятно, но… всю жизнь ведь не отсидишься в кустах.

Только я подхожу ближе, а сама от нервов губы кусаю, как до меня доносится часть разговора.

— Слышали? — говорит рыжая другой женщине, не замечая меня. — У Мэри беда. Её мальчишка, Томми, совсем плох. Лекарь сказал, до вечера может не дотянуть. Жар такой, что кожа горит, а кашель… будто лёгкие разрывает.

— Матерь Божья! Как же быть! — качает головой та, другая, в белой косынке. — Ему же всего четыре года.

— Ее дочка вчера ко мне прибегала, — влезает кто еще. — Просила помощи.

— Помрет мальчишка. Жаль.

— Ох, жаль… маленький совсем.

Томми. Это, должно быть, тот самый братик, о котором говорила девочка ночью. Я вспоминаю её заплаканное лицо, мольбу о помощи, и чувство вины, что тлело внутри, вспыхивает с новой силой. Она просила меня, а я… я отослала её ни с чем.

Нет, оно и понятно, ведь реально помочь ей не смогла бы. Я не смогла, а…

Точно! Вдруг в бабушкиных книгах есть какой-то совет? Она же столько лет занималась медициной. Понятное дело, что местный лекарь тоже не прохлаждался это время, но если есть хоть маленький шанс спасти ребенка, надо попробовать.

Уж собрать травы и изготовить какой-то отвар я точно смогу. Не совсем ведь безрукая.

Не раздумывая, я разворачиваюсь и почти бегом возвращаюсь домой. Врываюсь внутрь, бросаю корзину на пол и направляюсь прямо к этажерке с бабушкиными книгами.

Лихорадочно перебираю корешки, и нахожу толстую книгу в кожаном переплёте: «Лечебные снадобья для тяжёлых хворей».

Открываю её, листаю пожелтевшие страницы. Не то. Иду к другой. Третьей. Их так много, что я теряю счет времени. И вдруг…

Там, среди аккуратных строк, написанных бабушкиным почерком, читаю: «Отвар из корня алтея, листьев мать-и-мачехи и цветков бузины. Для снятия сильного жара и кашля у детей. Собирать на убывающей луне, варить на медленном огне до густоты сиропа». Рядом — маленький рисунок трав, заштрихованный углём, с пометками о пропорциях и времени варки.

Вроде то, что надо. Но смогу ли я повторить? Пропорции, травы, огонь… Что, если я ошибусь? Что, если сделаю хуже? Я не знахарка. Я вообще никто. Просто женщина, которую выгнали из дома, и теперь еще презирают в деревне.

Я почти решаю закрыть книгу и отказаться от затеи. Это слишком ответственно и рискованно. Слишком страшно.

Но тут в памяти всплывает голос той девочки: «Мама говорит, у нас нет времени». И следом — образ матери, моей матери, плачущей по ночам, когда думала, что никто не видит. Она прятала своё отчаяние, но я его чувствовала. И я не хочу, чтобы мать той девочки осталась без надежды. Не хочу быть такой, как моя мать, — той, что выбирает бегство вместо борьбы.

Я сжимаю книгу в руках, чувствуя, как решимость медленно вытесняет страх. Я должна попробовать. Ради Томми. Ради той девочки. Ради себя самой.

Жду глубокого вечера, когда луна сменяет солнце. Затем беру корзину, накидываю плащ и зажигаю фонарь.