Знаки согласия

Пролог.

Час был уже поздний. Снаружи бушевала метель, а от холодных сквозняков спасало только вино и недавно растопленный камин. Время от времени Граф Алансконский подкидывал в камин дрова, скорее для успокоения, чем для поддерживания тепла, то и дело поглядывая на сидевшего рядом могучей хмурой фигурой Жака Ле Гри.

— Нам стоит быть готовыми к худшему, друг мой.

Граф смотрел на деревянную дверь гостевых покоев своего замка с таким хорошо скрываемым равнодушием, что Ле Гри на секунду спросил себя для кого этот спектакль устроен. Бедняга Карруж лежавший в соседней комнате, доживающий свои последние часы, уж точно не был в состоянии оценить фальшивую скорбь своего сеньора, а сам Ле Гри едва ли понимал, что для него являлось это "худшее" — то ли то, что Карруж может вскоре умереть, то ли то, что он может чудом встать на ноги.

В комнате было темно и дверь открывалась и закрывалась, туда-сюда бегали служанки и врач, с мокрыми тряпками, травами и настоями, будто Карружу и вправду что-то могло помочь. От этой беготни и причитаний у Ле Гри разболелась голова. Через приоткрытую дверь спальни был виден бледный Карруж, который, казалось, потерял сознание.

Ле Гри продолжил молчать, пока граф снова не заговорил, тем же тоном, от которого подобие чувства вины (хоть это и была не она) и злость становились только больше:

— Шотландия оказалась слишком сложным испытанием. Он ослаб. Кто бы мог подумать, что всё сложится так.

«Кто бы мог подумать...» — хотелось усмехнуться Ле Гри, но он вовремя себя остановил.

Никто в Аржантане не ждал, что Жан де Карруж вернётся живым с войны. Кто бы мог подумать? Честнее было бы спросить кто за всё время службы Карружа в Шотландии об этом не думал.

Ле Гри всё же не сдержал ухмылки, чем привлёк внимание графа. Тот приподнял бровь, но спрашивать об этом не стал. За все годы знакомства со сквайром, Пьер Алансонский мог похвастаться тем, что повадки и благородные порывы своего друга выучил хорошо, а потому знал, что в нём сейчас что-то борется.

— Следует написать его жене, — снова сказал граф, — Должно быть, она будет убита горем.

Напоминание о Маргарите заставило Ле Гри поморщиться.

— Он еще не умер, — сам сквайр удивляется тому как звучат его слова. Будто ему есть дело до бедолаги. Будто не он желал тому смерти в порыве ревности и зависти. Будто не он видел во снах чуть ли не каждую ночь как овдовевшая Маргарита становится его женой.

Кто бы не взглянул на Ле Гри в ту минуту, точно не сказал бы, что тот счастлив. Его плечи были скорбно опущены, а глаза были красными будто он не спал всю ночь. Он и не спал. Карруж сам выбрал свою участь, говорил он сам себе. Тщеславие было так велико, что тот не мог пережить того, что Ле Гри получал больше. Он поплатился за своё нетерпение, за свою неугомонность.

— Напишите ей, — сказал Ле Гри решительно через несколько минут, не глядя в сторону графа, — После, — добавил, — После его смерти.

Граф взглянул на него с долей удивления.

— Я полагал, ты захочешь это сделать сам, — сказал он задумчиво, отпив вина, внимательно следя за реакцией своего друга, — Разве нет?

Ле Гри посмотрел еще раз на дверь покоев, где лежал совсем затихший Карруж. Способен ли тот еще думать или забылся в бреду? Должно быть он тревожился о том на кого оставляет жену. А может он вовсе о ней не думал. Может он думал о том, что снова проиграл. Куда больше на него похоже. Ле Гри вдруг ощутил жалость к этому человеку. За этот месяц лицо сквайра обрело то скорбящее выражение, которое не появилось даже после смерти жены, но которое не исчезнет больше никогда.

Кто умирал, было неясно — то ли друг, хоть дружба и была давно мертва, то ли сам Ле Гри. Точнее та его часть, за которую он себя раньше уважал. Как это не называй, началось оно не с возвращением Карружа в Аржантан, а за несколько недель до этого, когда он по своей глупости посмел прикоснуться к ни в чём не повинной девушке.

Крики Маргариты звучали у него в голове каждый раз когда он закрывал глаза даже ненадолго. Он много раз спрашивал себя зачем сделал это, от злости, страсти или из мести, но так и не смог ответить.

Разумеется он не забыл Маргариту с того дня когда она его поцеловала в знак примирения с Карружем, но по правде, воспоминания были размыты. Он помнил лишь мягкость её губ и что она была красива достаточно, чтобы её возжелать. Как и многие до неё. И многие за время пока они не виделись. Ни одна женщина, какой бы красивой она не была, так на него не действовала. Иной раз, Ле Гри казалось, что в тот день в него вселился сам Дьявол, чтобы сделать своё порочное дело. Но объяснение это было недостаточно хорошим, чтобы успокоить его, а любовь и страсть недостаточно сильными, чтобы оправдать перед старым другом.

В глубине души, Ле Гри хотел чтобы Маргарита рассказала мужу о том, что он сделал с ней. Он бы разумеется всё отрицал, но ему хотелось разбирательств. Сам он знал, что эта храбрость была лишь оттого, что Ле Гри понимал — этого самого наказания уже не будет. Маргарита никогда больше не увидит своего мужа. Несмотря на печаль, Ле Гри испытывал от этой мысли необъяснимое облегчение. Нередко он вспоминал первую жену друга, Жанну, и те добрые времена до её смерти, когда Ле Гри подолгу гостил в Шато де Карруж. Сквайр давно поймал себя на мысли, что думая о жене Карружа, он видит одну лишь Жанну. Нутро ему подсказывало, что место Маргариты с её белой кожей, бросающейся в глаза молодостью, образованностью и жаждой жизни, никогда не было возле чёрствого Карружа. Со стороны, Маргарита могла бы сойти за его дочь или племянницу. Одному Богу известно сколько бы Ле Гри отдал, чтобы так оно на самом деле и было.

Сколько бы он не молился, грех оставался на его плечах, не давая спать по ночам, и от него было не избавиться, хотя бы потому что другая часть его души понимала — будь у него шанс вернуть время вспять, он бы сделал это снова. Ле Гри ненавидел обе эти части. Он проклинал тот день когда встретил Маргариту, но втайне мечтал встретить её ещё раз. Эта женщина поселилась у него в голове и ломала его пополам. Должно быть это и было его наказанием.