Знаки Тишины

Эпиграф. Глава 1. «Начало понимания себя»

«Святые отцы православной церкви говорят, что иногда в тишине можно услышать Бога. Тишина целебна: в ней человек слышит голос самого себя, своей совести — как отражение божественного образа, как внутренний маяк во тьме жизни. Но в этой же тишине можно также услышать… голос другого человека».

Глава 1. «Начало понимания себя»

Сербия, Белград, 2023 год

Весна в Белграде всегда приходила раньше, чем люди были к ней готовы.

Любица замечала это больше не по календарю и даже не по погоде, а по пациентам, которые приходили к ней на консультацию.

Они заявлялись раньше назначенного времени. Говорили быстрее обычного. Смеялись невпопад. А иногда могли неожиданно всплакнуть, сами не понимая почему.

Весной границы восприятия словно становились тоньше и прозрачнее, отчего весеннее обострение считалось почти нормой жизни.

То, что зимой удавалось удерживать внутри себя — аккуратно, структурированно, с помощью дыхательных техник и рационализации, — вдруг начинало выходить наружу. Иногда резко и даже драматично. Впрочем, ситуации были разными, в зависимости от клиента.

Любица Радич, будучи психиатром со стажем в пять лет, прекрасно знала эти состояния.

В учебниках это называлось обострением. А на практике звучало проще: «весенние птички».

В этот период у пациентов клиники — медицинского центра, в котором она работала, — наблюдались повышенная тревожность, сбои сна, а также идеи, которые начинали казаться чуть более значимыми, чем были на самом деле.

Иногда пациенты утверждали, что достигли почти абсолютной, стопроцентной ясности происходящего. Это была та самая опасная ясность, когда человеку кажется, что он наконец всё понял, а потом вдруг «ни с того ни с сего» он выходит в окно.

Любица вела картотеку аккуратно, без лишних слов и вопросов, но иногда напряжение внутри накапливалось настолько сильно, особенно когда она узнавала о трагедиях, что работать становилось поистине тяжело. Она не всегда могла смотреть пациентам в глаза, боялась очередного триггера в их сознании. Ведь даже после долгого взгляда у некоторых начиналась паника, а иногда и психоз.

Свои глаза Любица старалась прятать: красивые, с проницательным глубоким взглядом, они нередко смущали пациентов. Те смотрели в пол или в окно, копались в телефоне либо перебирали пальцы, внимательно их рассматривая.

Многие любили подолгу молчать, невзирая на то, как нещадно тратят время впустую, а то, что у врача был свой график и впереди ждал новый пациент, их не особенно беспокоило. Некоторые и вовсе будто улетали в иные миры и часто приходили в сопровождении близких или уполномоченных лиц.

Но в последнее время доктор Любица Радич всё чаще ловила себя на мысли, что читает не картотеку, а словно паузы между строк.

Утром, перед походом в клинику, она любила смотреть в окно на людей внизу. Они спешили, суетились, но это придавало ей энергию и мотивацию.

Белград в это время года выглядел небрежно красивым.

Весной в воздухе чувствовались сухость и особое благоухание. Деревья распускались неравномерно — где-то уже плотно пробивались зелёные нежные листочки, а где-то лишь набухали почки, вот-вот готовые проклюнуться. Природа города словно жила своей жизнью, не подчиняясь строгим правилам, как, впрочем, и люди.

По утрам улицы были светлыми, почти прозрачными. К обеду становились шумными, с запахом кофе и нагретого асфальта. А к вечеру возвращалась мягкость, будто всё происходящее можно было отложить на потом.

Иногда она шла пешком от клиники до дома.

Она любила вот так прогуляться, ощущая ветер в своих светло-русых волосах, — и сейчас ей особенно хотелось как-то замедлиться. Казалось, что если она не притормозит, то что-то обязательно ускользнёт, выпадет из поля зрения, не будет вовремя проанализировано.

Квартира встречала её привычной прохладой и тишиной.

«Ах, как хорошо…» — подумала Любица и прилегла на кровать.

Раньше эта тишина была другой. Наполненной разговорами, смехом, даже молчанием, которое не требовало объяснений.

Теперь она стала функциональной.

Муж появлялся дома редко, но регулярно звонил. Часто он звонил жене из разных городов и в таком же разном настроении — в зависимости от усталости и качества связи.

— Как ты?

— Нормально.

— Посадка была мягкой?

— Да, в этот раз идеальной.

— Отлично. Обнимаю тебя.

— И я тебя.

Они не избегали разговоров. Просто больше не находили, о чём говорить.

После периода пандемии COVID-19, когда командировки и перелёты были ограничены, жизнь снова резко ускорилась. Границы открылись, деловые поездки возобновились, и Милош будто сорвался в привычный ритм движения, словно наверстывая время, проведённое в вынужденной остановке.

Он рассказывал о командировках, бесконечных перелётах, новых успешных проектах. Она слушала очень внимательно, но всё чаще ловила себя на том, что лишь делает вид, будто слушает.

О её карьере он почти не спрашивал — не любил «копаться в психиатрии» и её, как он говорил, «заморочках».

Милош, конечно, уважал её выбор, ценил её нелёгкий труд матери, жены и врача-психиатра, её бешеную работоспособность и желание помогать людским умам и сердцам, но в глубине души, далёкой от общения с «нездоровыми, странными людьми», коих, по его мнению, лучше было обходить стороной, считал эту профессиональную деятельность излишним грузом.

Он хотел видеть жену дома, как раньше, когда она была домохозяйкой в декрете, готовила вкусный обед и нянчилась с детьми. Казалось, тогда и он был ближе к дому.

Для него всё важное лежало на поверхности: стабильная карьера, хороший доход, возможность вовремя выполнять обязательства и, конечно, семья.

Семья была для него фундаментом жизни. И мысль о будущем детей не отпускала Милоша Радич. Он словно видел, как старший сын поступает в престижный университет, а младшая дочь «поучится для себя», а потом выйдет замуж за надёжного, успешного человека, которого, конечно, ей порекомендует он — строгий, но любящий и заботливый отец.