Знаки внимания

Глава 22

     Мама уехала через три дня.  И как раз на эти дни выпало время самых сильных морозов – к десятому декабря температура упала даже ниже  двадцати градусов.  Солнце было таким ослепительным что, отражаясь от снега, било по глазам и  пришлось доставать темные очки.  На улице было очень красиво, но не очень комфортно – морозно, скользко, слепяще ярко!  Но мы все равно встречались с ней каждый день –  в ее номере или в кафе при гостинице, где она остановилась. А потом гуляли, если это можно так назвать. Скорее – передвигались перебежками между магазинами.  Почему магазинами? Не знаю, но так было проще ей и мне. Что еще может объединить двух женщин безо всяких условий и условностей?

    Конечно же, оно никуда не делось и оставалось между нами – все то, что случилось до этого. Но  были  и разговоры о тряпках и духах,  смех и примерки,  перекусы в кафе при торговых центрах, уставшие от  каблуков ноги, нейтральные разговоры  о погоде, которая достала морозами, срочная необходимость купить меховые перчатки и теплые ботинки на низком ходу и другие совершенно необходимые на этот момент вещи.  Но самым удивительным было то, что количество покупок, которое должно было стать запредельным, учитывая время, проведенное в магазинах, на самом деле оказалось очень скромным.

   Засыпая дома в очередной раз,  я вдруг поняла, что мы с мамой  нашли хорошую причину быть рядом просто потому, что нам обеим хотелось этого.  А еще то, что когда бушевали страсти в нашей семье, у меня не возникло ненависти ни к нему, ни к ней.  Было какое-то странно отстраненное отношение ко всему, хотелось одного только спокойствия без потрясений, и еще  чтобы все это закончилось скорее - хоть как-то, и уже все равно – как.  Я только потом поняла, что  такая отстраненность - это неправильно.  Я просто  не могла остаться безразличной к происходящему, ведь это была и моя жизнь, но сработала какая-то внутренняя защита. Мое подсознание применило какой-то милосердный психологический приемчик, максимально отгородившись и защитившись ото всего, что могло грозить мне  страшными постстрессовыми последствиями – как  у бабушки.  А я просто погрузилась с головой  в учебу - вот и все.

    И то, что случилось в то время, до сих пор было будто затянуто милосердной какой-то дымкой, сгладилось и замылось в моей памяти – весь тот тихий, изматывающий ужас, от которого я сбежала из родной квартиры в бабушкин дом, а потом в институт.  Вина за все это лежала на маме, я отлично понимала это, но ненавидеть ее не могла ни тогда, ни после. Мой спокойный флегматичный темперамент? Или до этих самых пор прикрывающая мистическая дымка-броня, так и не снятые  с моей психики защитные латы? Недостаточно полное осознание сделанного мамой?  Я не знала… не знала…

    Я легко простила папу за все эти годы молчания и отстраненности, так же легко простила и ее.  Почему-то не готова была ни мстить, ни отказываться от них.  В конце концов, они не оставили меня в беспомощном состоянии или в опасности где-нибудь  в чистом поле - голодной и босой.  Они сделали все, чтобы обеспечить мое будущее и знали, что рядом со мной бабушка, а она могла вытянуть на себе целый детдом – своей надежностью, внутренней силой, заботой и душевным теплом.  Я не хотела отказываться ни от одного из них, если только они не отказываются от меня.  А уж узнав то, что узнала!

    Мы все-таки поговорили обо мне – когда я осталась ночевать в гостиничном номере перед самым ее отъездом домой.  Перед этим отпросившись у бабушки, само собой.  Она все эти дни знала, где и с кем я провожу время, но вслух не осуждала меня и не отговаривала от встреч со своей бывшей невесткой, только потребовала, чтобы  духу ее в нашем доме не было.

    За все эти дни вместе, когда мы с мамой были заняты исключительно женскими глупостями, я, наверное,  заново привыкла к ее присутствию рядом, к голосу,  смеху, вниманию ко мне, одобрительным взглядам.  И часто ловила себя на том, что рот уже открывается, чтобы вывалить на нее все свои переживания и проблемы, но как-то вовремя останавливалась.  А потребность выговориться нарастала, нагнетая непонятное внутреннее напряжение.

    В тот вечер уже в номере, умывшись и переодевшись ко сну, мы достали из холодильника  вино и виноград, и удобно устроились в креслах.  Я – укутавшись в гостиничный халат, а она – в новую меховую шаль. И я сделала то, в чем чувствовала необходимость все эти дни, да и до этого тоже – рассказала ей о наших отношениях с Сергеем и даже  о Георгии  рассказала. Она тогда казалась самым подходящим слушателем, а может  с ней у меня случилось что-то похожее на  эффект попутчика.  Потому что не с кем было поговорить о своих чувствах, а накипело порядком.  Я рассказывала, старалась не углубляться в подробности, просто отстраненно излагая факты, но даже это будто снижало степень давления или градус кипения наболевших переживаний.

    А она внимательно слушала, затаив дыхание, не уточняя и не переспрашивая, сплетая свои тонкие пальцы в замок в особо тяжкие для меня моменты, необыкновенным образом понимая и угадывая их.  Это сопереживание  было в выражении ее лица, во взгляде, а потом и в слезах, которые я, на удивление,  восприняла совершенно нормально, совсем не так, как бабушкины тогда. Почему? Мне некогда было углубляться в анализ – слишком многое, кроме этого, предстояло обдумать после ее отъезда.

    Что мне нужно было от нее, чего я ждала в тишине, когда мой рассказ был окончен? Сама не знаю - советы не были мне нужны, я была абсолютно уверена, что поступала и до сих пор поступаю единственно правильно.  Но стало легче уже от того, что я просто выговорилась. А мама ничего и не стала советовать, объяснив это тем, что не имеет на это права и высказавшись только в общих чертах:

  -  Как я жалею, Катюша, что не увидела их –  обоих твоих мужчин, как же сильно я жалею…  Уверена, что смогла бы понять очень многое, да-да… многое – по взглядам,  манере держаться, говорить, даже молчать с тобой рядом.  Часто сам человек бывает, как слепой, не понимая, что происходит вокруг него, и только сторонний взгляд в силах обнаружить истинное положение вещей.  Но это говорит  мое любопытство и тревога за тебя, а решать-то все равно тебе?