Знаки внимания

Глава 26

   На второй день заточения в больнице, уже после обеда, воспользовавшись недолгим отсутствием Вани, я решаю быстренько  сходить в туалет по серьезному.  И в этой спешке - уже на выходе, падаю. Падаю очень неудачно -  на распоротую ногу.  Там меня и находит мой охранник и, бормоча себе под нос не самые лестные для меня слова, тащит на себе к кровати и зовет дежурную медсестру.  После этого следует перевязка, частичная перешивка…  свежая кровь на повязке, снова боль.  Врач недовольна, молча проклинаю свою неуклюжесть я, Ваня сердито молчит. 

   Потом, уже в палате,  он  смотрит на наручные часы…, мне всегда очень нравилось это – часы на мужской руке. Понятно, что сейчас у каждого есть мобильник, а на нем – время крупными цифрами, но!  Лаконичного вида большие часы на крепком мужском запястье, слегка поросшем  волосками, наверное,  одно з самых привлекательных зрелищ -  но это только на мой взгляд.  Ваня смотри  на свои часы и переводит взгляд на меня, огорошив  одной фразой:

-  Сейчас должен подъехать Страшный. Что-то нужно выяснить или наоборот – что-то там выяснилось, тут я не в курсе.  Но он велел предупредить тебя.

   Я послушно киваю и жду…  Георгий вскоре заходит, предварительно вежливо постучав в дверь и Ваня, конечно же,  разрешает, а я молчу и жду…  Сейчас нельзя не смотреть на него – я вынуждена делать это и я внимательно смотрю и вижу что он  попал под дождь, который  продолжается уже несколько дней подряд с небольшими перерывами.  Скорее всего, когда  шел от машины, тогда и вымок, а зонта, само собой,  не взял… я вообще не представляю его с зонтом, если честно.  Сергея ясно представляю, а вот Георгия – никак. Капельки воды  на коротко стриженых, чуть  вьющихся  волосах,  гладко выбритое лицо, внимательный серый взгляд…  Привычно так накатывает  щемяще-нежно-тоскливо-безнадежное ощущение, как-то напрямую связанное то ли с легкими, то ли с сердечной мышцей? Потому что все это вместе теснится где-то глубоко в груди. Но сегодня совершенно точно преобладает позитив.

-  Иван, выйди, пожалуйста, нам с Екатериной Николаевной нужно поговорить наедине.

   Слово «наедине» звучит так, что  что-то внутри несмело отзывается на это, дернувшись и сразу замерев с перепугу.  Ваня послушно выходит, а я  покрываюсь настороженными мурашками и опять жду.  И смотрю... сейчас можно смотреть на него сколько угодно – это оправдано ситуацией.  Он подходит и садится на стул возле моей кровати… близко, очень близко ко мне.  Ближе было только в тот самый первый раз и еще в раздевалке, но сейчас нужно настроиться на предметный разговор и я, кажется, настроилась и готова – смотрю в его глаза с вежливым вопросом.  Я готова ко всему… но только не к такому:

-  Екатерина… Николаевна, - тяжело выдавливает он из себя, -  я вынужден просить вас проехать со мной в банк и передать мне марку.  Вам придется это сделать, другого выхода  просто нет.

   Я хватаю ртом воздух и ярко так вспоминается папино – при первом же требовании сразу отдавать.  Да я и сама уже всерьез думала об этом, но не так… но только не он!  И не теперь, когда я сняла с него все подозрения, когда  ждала его сейчас, сгорая от стыда за них! А он нервничает:

-  Катя, поверьте - это вынужденная мера с моей стороны… - пытается  говорить, но  я не могу это слушать - просто не в состоянии, потому что уже все поняла. Мне не нужны его объяснения, я и так все знаю про Сашу! И я прерываю его:

-  Эта марка давно… - осторожно подбираю я слова, мобилизуясь внутренне так, как только способна на это сейчас. И уже не могу смотреть на него, просто не в силах.

-  Мы даже собирались уничтожить ее из-за опасности хранения и невозможности реализации. Вот лично вы осознаете эту опасность? – спрашиваю я  и, услышав улыбку в его голосе, поднимаю глаза и потерянно замираю:

-  Вполне, - отвечает он, улыбаясь. Я опять отвожу  глаза в сторону, собираю себя в кучку и,  поражаясь сама себе в этой ситуации, продолжаю:

-  Так вот вам ее история, возможно, она поможет продать ее дороже номинальной стоимости на этот день…

   И я выдаю ему историю попадания «Маврикия» в нашу семью -  до мелочей. Все - об обыске в доме дедушки и бабушки в начале девяностых, о папиных догадках в том смысле, что последним владельцем вполне себе мог быть Йоганнес Блашке – зубной врач Гитлера.  Говорю о том, что в связи с этим стоимость марки может существенно возрасти, так что продавать ее станет еще опаснее.   Мой голос звучит ровно и спокойно – я просто рассказываю.  О  найденном дедом золоте -   вырванном фашистами изо ртов почти уже покойников и ювелирке, о тех маленьких слитках, которые выливали в концлагерях.  Зачем-то - о цыганах, которые особенно сильно это золото любят.  О том, что его  захоронили под дубом в Потсдаме, где находилась квартира Блашке, и где расквартирована была танковая дивизия генерала Поппеля после Победы.

-  Я давно уже думала о том, чтобы передать эту марку вам и меня останавливало только то… то…, что это очень опасно – ее реализация. А ваша семья…  без вас они оказались бы в очень тяжелой ситуации. Но у меня есть одно условие, если можно.

-  Катя… посмотри на меня, пожалуйста, - тянет он, как тогда – на месте аварии.

   И я отвечаю - жестко и непримиримо, все так же не глядя на него, потому что  просто физически не могу этого сделать:

-  У меня есть одно единственное условие: эти деньги должны пойти только на детское лечение, больше ни на что.  Это не прихоть, это мое понимание справедливости. Я не могу настаивать, конечно, и от меня ровным счетом ничего не зависит сейчас, но я прошу вас прислушаться к моей просьбе.  Марка опасна, но в этом случае… в вашем случае даже самый большой  риск оправдан, я только недавно осознала всю степень вашего отчаянья.  Я понимаю, что это будет, наверное, единственная  возможность полностью вылечить Сашу.  Я  сама буду рада, просто счастлива, если вы избавите меня от этой… опасной штуки. И совершенно не нужного мне беспокойства… - говорю и говорю я, потому что боюсь тишины между нами, боюсь, что у меня останутся секунды «на подумать» и глубоко осознать происходящее, что я позорно сорвусь в истерику, как тогда – дома. Что у меня сердце остановится!