Знаю твою боль

Сцена 16

[Ковалёв Костя]

Говорить и делать — тоже разные вещи.

Костя пристально наблюдал за Черкасовой два последних учебных дня перед весенними каникулами и не видел в ней изменений. Когда он садился к ней за стол в столовой, она вздрагивала и опасливо осматривалась точно так же, как в первый раз. Не увидев поблизости мать, расслаблялась. На вопрос, что не так, Ульяна касалась указательным пальцем носа и отговаривалась. Костя быстро понял, что подобный жест несёт за собой очередную ложь. Незначительную и бесхитростную, но тем не менее.

Вся эта ситуация его забавляла.

И интриговала.

Костя начинал думать, что Ульяна не только странная, но и интересная. Необычная. Мечтательница до мозга костей, но не лишённая связи с реальным миром. Возможно, фантазии, как раз, и помогали ей справляться с непростой действительностью.

Как Косте помогали с этим драки.

Он с недовольством пощупал скулу, на которой расплывался новый синяк, и заглянул в телефон. Ещё минута, и одиннадцатый «а» освободится от зубрёжки на целую неделю. А там и с Ульяной можно будет больше времени проводить…

— Надеюсь, на каникулах ты займёшься ею вплотную? — шепнул Вадим, словно умел читать мысли.

— Кем? — из вредности спросил Костя в ответ.

— Черкасовой, мой друг. Черкасовой.

— А. Да, обязательно.

Костя по-прежнему нуждался в камере друга, пусть и смотрел на их спор теперь немного иначе. Впрочем, одно другому не мешало, и Костя не особо об этом переживал — сроки конкурса позволяли.

Прозвенел звонок, класс взорвался восторгами, одноклассники Кости поспешили на волю, пусть и такую не долгосрочную, но желанную.

Костя тоже радовался, в особенности тому, что последний урок не был уроком литературы или русского языка. Он подхватил рюкзак и, пока остальные пробивались к выходу, Костя пробивался к первой парте первого ряда. Ульяна, как обычно, вела себя спокойнее всех, размеренно и неторопливо собирая вещи. Костя присел к ней за парту и спросил:

— Какие планы на каникулы?

Ульяна, застёгивая «молнию» на рюкзаке, посмотрела на Костю: её тревожный взгляд задержался на скуле Кости, она нахмурилась, но в следующий миг отвернулась. Тоже самое было и в столовой. Ей хотелось знать о синяке Кости, но она не решалась спросить.

Ульяна пожала плечами:

— Ничего нового: домашние задания и подготовка к поступлению в институт.

— Версия для маман, правильно? — с нажимом поинтересовался Костя.

Ульяна замерла, медленно повернула голову и озадаченно всмотрелась в Костю. Через мгновение до неё дошло. Она поёрзала и потянулась к носу.

Костя усмехнулся: нет, так дело не пойдёт.

Он перехватил её руку и поднёс пальцы к своим губам. Черкасова заворожённо смотрела на происходящее, а Костя насмешливо поинтересовался:

— Действовать куда сложнее, чем говорить, да?

Ульяна не двигалась, наверное, около минуты, затем, прикрыв глаза, ссутулилась, словно признавала поражение:

— Надежда Михайловна не трогала вас ни вчера, ни сегодня, и я боюсь…

— А за кого больше? — перебил её Костя. — За нас или за себя? По твоим словам, мать тебя не бьёт, а мы с Вадимом, как ты уже знаешь, сами за себя постоим. Чего же тебе бояться?

Ульяна выпрямилась как палка, снова задержала взгляд на синяке и наконец решилась:

— А кто бьёт тебя? Брат?

Звучало, как признание.

Всё же Костя был прав: училка действительно поднимает руку на дочь. Ещё бы! Так бледнеть, замыкаться в себе и бояться, могут только те, кто хорошо знает, что такое боль. Костя стиснул зубы: прямо сейчас он возненавидел Кочерку ещё сильнее, и его встревожило это ощущение. Впрочем, такие как его брат и мать Ульяны не могут вызывать никаких других чувств, кроме как презрения и злости. Ничтожные людишки, самоутверждающиеся за чужой счёт.

— Я права? — не дождавшись ответа, шепнула Ульяна.

И до Кости наконец дошёл смысл её вопроса.

Он с некоторым недоумением обнаружил, что продолжает держать руку Ульяны у своих губ. Кожа покраснела от силы его хватки. Косте стало стыдно, что, уйдя в свои мысли, он не нарочно сделал Ульяене больно. Как будто ей мало матери. Но странно, что Ульяна не попыталась отнять руку…

Костя ослабил хват, погладил большим пальцем тыльную сторону ладони и, поддавшись порыву, нежно коснулся кожи губами. Рука Ульяны дрогнула. Костя перевёл взгляд на лицо Ульяны и выдохнул:

— Да.

Никто не знал об этом, кроме него и Вали. Ну и, пожалуй, Валиных друзей, перед которыми тот выделывался, унижая младшего брата. Набивал себе цену, так сказать, в их глазах. Причём, в прямом смысле слова «набивал».

И вот теперь тайну Кости знает Черкасова.

Зачем он признался и почему именно ей? Чёрт его знает. Но… Это было легко.

В глазах Ульяны заблестели слёзы, она осторожно коснулась подушечками пальцев свободной руки нового синяка Кости и тихо призналась:

— Мне ужасно не хотелось верить, что ты тоже страдаешь…

Костя ощутил всплеск раздражения, но искренность, блестевшая в глазах напротив, не позволила ему нагрубить Ульяне. Да, он не нуждался в её жалости, но проявленное сочувствие странным образом обезоруживало Костю.

Он хрипло усмехнулся:

— И во что же ты тогда верила?

Ульяна мечтательно улыбнулась, а её щёки слегка порозовели:

— В подвиги.

Костя широко улыбнулся; подхватив прядку, выбившуюся из косы, он, нежно проведя по коже, заправил её за ухо:

— Ну… я неплохо их сочинял.

— А то, что не выходило у тебя, дополняла я.

— Имела полное право.

Они замолчали, улыбаясь и разглядывая друг друга, будто бы другими глазами. И по началу это казалось нормальным. Но чем дольше молчание затягивалось, тем больше мыслей приходило им в головы. О прошлом, о настоящем. Об общих проблемах и личных. О том, что они в школе, сидят за партой в пустом кабинете географии.

— Идём в Гаражи? — предложил Костя. — Хочу кое-что тебе показать.