Золотая чужестранка

3 - Гулльфинн

Мали стояла в первом ряду, прикованная за лодыжку к толстому железному кольцу в полу. Она не плакала. Не молилась. Она наблюдала. Её темные глаза скользили по толпе, отмечая детали: алчные блеск в глазах купцов, грубую ткань их одежд, непривычную бледность кожи одних и смуглость других. Она изучала этот новый, уродливый мир с холодной яростью загнанного зверя. Её тело, одетое теперь в грубый холщовый балахон, всё ещё помнило свободу движений, тепло солнца на голой коже, весёлый крик сородичей.

***

Песня начиналась в ногах.

Она начиналась в тёплом песке, вдавливающемся между пальцами босых ног, и поднималась по жилам, как сок по стволу дерева. Потом захватывала бёдра, заставляя их покачиваться в такт далёкому, как сердцебиение земли, гулу барабанов из пустых тыкв-горлянок. Затем песня ворвалась в грудную клетку, заставляя сердце биться в унисон с пением, и вырвалась наружу через горло —

чистым, звонким голосом, смешавшимся с голосами других девушек.

Это был танец Ловца снов — древний, как сами острова Халоарики. Его танцевали в ночь перед большим плаванием, чтобы поймать добрые сны для рыбаков и отогнать злых духов глубин. Мали, дочь вождя, вела хоровод. Её тело, украшенное лишь гирляндами из белых цветов пандануса и браслетами из ракушек, изгибалось в лунном свете, как пламя. Её чёрные волосы, распущенные по плечам, колыхались, как водоросли в подводном течении.

Она была счастлива. Полностью, безоговорочно. Завтра её отец и братья должны были отправиться в дальний поход к соседним островам для торговли жемчугом и обсидианом. А она, Мали, упросила взять её с собой. Впервые! Она представила себе новые берега, чужие лица, и её душа пела в унисон с её телом.

Танец подходил к концу, девушки, смеясь и обнимаясь, разбегались к хижинам. Мали осталась на берегу одна, подставив лицо ночному бризу. Она смотрела на темную гладь лагуны, на отражение луны, разорванное в лоскуты серебряной парчи. Ветер принес с моря незнакомый запах — не свежести и соли, а чего-то прогорклого, металлического, чуждого. Она нахмурилась, но отмахнулась. Это просто нервы перед путешествием.

Она не услышала, как скрипнули вёсла, приглушённые шумом прибоя. Не увидела темные, низкие силуэты, выскользнувшие из-за барьерного рифа, — не каноэ её народа, а чужие, неуклюжие, с высокими бортами. Огромные страшные корабли.

Первым тревогу подал старый Кеа, дед Мали, чутко спавший на веранде. Его крик — не слова, а протяжный, полный ужаса вой — разрезал ночную идиллию. И тут же ночь взорвалась.

Из темноты высыпали тени. Их было много. Они не кричали. Они рычали. Их кожа была бледной, как у мертвецов, а в руках они держали не резные красивые копья, луки, стрелы, а длинные, холодные полосы металла, отливавшие в лунном свете зловещим блеском. Они двигались стремительно, молчаливо, как хорошо смазанная машина для убийства.

Началась бойня. Её народ, мирные рыбаки и земледельцы, отважно бросились в бой с копьями и дубинами. Но против стальных мечей и сплоченной ярости это было как тростник против урагана. Воздух наполнился звоном металла, хрустом костей, отчаянными криками и непонятными гортанными командами.

Мали застыла на месте, парализованная ужасом. Она видела, как падает её двоюродный брат, пронзенный насквозь. Видела, как её тётю, кричащую, волокут за волосы к лодкам. Инстинкт самосохранения на секунду победил шок. Бежать! В джунгли!

Она развернулась, чтобы броситься прочь от берега, но наткнулась на грудь, обитую кожей и железом. Перед ней стоял гигант. Его лицо, обезображенное шрамами и синей татуировкой, было бесстрастным. В его глазах не было ни злобы, ни жалости. Только холодный, деловой интерес. Он увидел её гирлянды, её осанку, её непохожую на других кожу.

Мали попыталась ударить, вырваться, но её удары были для него, как укусы комара. Он поймал её запястье одной рукой, с такой силой, что она вскрикнула от боли. Потом другой рукой он схватил её за горло — не чтобы задушить, а чтобы обездвижить. Его пальцы впились в её кожу, и мир потемнел от нехватки воздуха и паники.

Он что-то крикнул своему товарищу, и тот подбежал с толстой веревкой. Её руки грубо скрутили за спиной. Цветы с её волос осыпались на песок, растоптанные грязными сапогами. Она задыхалась, боролась, но её, как тюк, понесли к воде.

Последнее, что она увидела перед тем, как её швырнули на дно вонючей, темной лодки, был горящий дом её детства. Оранжевое пламя лизало соломенную крышу, и в его свете метались силуэты её гибнущего народа.

И лицо отца, искаженное яростью и отчаянием, прежде чем его сбили с ног ударом щита.

В лодке было тесно, темно и страшно. Она лежала на скользком днище среди других пленников — плачущих, раненых, молящих. Сверху на них брызгала ледяная морская вода, и пахло кровью, потом и чужим, животным страхом. Через щель в борту она видела, как её остров, её Халоарики — Дар Неба, — уплывает в ночь, становясь всё меньше, пока не превратится в крошечную, пылающую искру на чёрном бархате океана.

И тогда, в кромешной тьме, под рёв чужих голосов и стон сородичей, её дикий, яростный дух не сломался. Он схлопнулся. Сжался в крошечное, твёрдое, раскалённое ядро ненависти и воли. Она перестала дышать рывками. Её слёзы высохли. Она лежала неподвижно, чувствуя, как верёвка впивается в кожу, и смотрела в непроглядную тьму над собой.

Здесь были и другие люди, не ее народа. Белокурые, испуганные, с ее острова было мало людей… хвала богу-творцу Кейну.

***

Здесь же было только железо, холод и унижение.

Именно в этот момент толпа перед её клеткой расступилась. Не потому что кто-то расталкивал людей, а потому что люди сами невольно отпрянули, почувствовав присутствие.