Золото и медь. Корона солнечных эльфов

Глава 2

Глава 2

Есть в мире вещи, пережив которые нельзя остаться таким же, как прежде. Так, Великая битва навсегда изменила многих детей Эллар — недаром те, кому посчастливилось вернуться с нее, зачастую даже брали себе новые имена, ибо вернулись они уже совсем не теми, кем уходили: кровавое зрелище войны и смерти столь глубоко изменяло их, что старые имена уже не годились… Но Иштан, молодой наследник лунного престола, за нехарактерные для эллари интересы к целительству еще в детстве прозванный Ардалагом — Слышащим Травы — не стал менять имени, решив, что оно является частью его судьбы, равно как и те изменения, что произошли с ним на берегу Ин-Ириля. Уходя на Битву с войском Моррога мечтательным подростком, почти ребенком, он вернулся назад юношей, полным мыслей, чувств и памяти, и, если отбросить зло войны как таковое, можно сказать, что эти перипетии пошли ему на пользу, дополнив и оттенив свойственный с детства озорной нрав глубиной мысли и чувства, на приобретение которой у иных уходят десятки лет.

Исследователь, идеалист, целитель — и в то же время лунный аристократ… Он был очень непрост: удивительным образом в нем уживались совершенно различные на первый взгляд качества. Кристальная чистота и спокойствие души, столь необходимые для работы с высокими энергиями, сочеталась с живостью чувств и мыслей, а всегдашняя приветливость и видимая прозрачность поведения скрывала глубокий, пребывающий в постоянном движении ум. Со временем этот постоянный мысленный анализ становился все более важным и глубоким в нем: казалось, он не просто живет — но исследует жизнь! И эта привычка к наблюдению, страсть к постоянному исследованию, к проникновению в суть вещей, чем дальше, тем больше обостряла прозорливость Иштана: порой складывалось впечатление, что он способен прозревать мысли и поступки других куда глубже, чем можно было предположить, — такая прозорливость удивительно не вязалась с его юным возрастом, неизменно привлекая внимание окружающих.

Возможно, из-за этой самой прозорливости в синих глазах веллара все чаще проглядывала тонкая лукавинка, как если бы он хотя понимал и видел реальность значительно глубже, чем другие, но считал нужным лишь частично докладывать о своих открытиях в форме слов; по свидетельству многих такое же выражение было некогда в глазах его сестры… Со временем эта глубина взгляда в Иштане становилась все более явной, как если бы каждая пойманная и передуманная им мысль оседала в глазах этим блеском ума, придирчиво и жадно изучающего внешний мир. Что же касается его собственных мыслей, то о них мало кто знал что-либо сверх того, что он произносил вслух; со всеми, кроме очень близких, — а по существу, с одним лишь Кравоем — молодой веллар всегда сохранял некую дистанцию, так что залезть ему в душу было нереально.

В общем, очень скоро он стал одним из самых замечаемых эллари в городе: красота, ум, затаенное богатство внутренней жизни — все это так отвечало тем свойствам, что приписывались холодному свету Эллар! Однако было в Иштане еще нечто большее, нежели совокупность этих качеств, нечто столь неосязаемое, что ему даже трудно найти определение… Благородство души — так можно назвать это свойство; неуловимое, и, тем не менее, неким флером окутывающее все его поведение. Аристократизм духа, отточенный бессчетными поколениями именитого рода — он сквозил в молодом велларе ежесекундно — в каждом взгляде, движении, в тоне, которым он говорил с другими эльфами, и даже в жесте, которым поправлял плащ, садясь в седло. С каждым годом эта порода в нем становилась все более явным, очерчивая будущий облик князя Рас-Сильвана.

Претерпела изменения и внешность Иштана: ранее хрупкий и нежный, он вытянулся, став выше ростом; конечно, до плечистых краантль ему было далеко, но в его фигуре была неподражаемая стройность и легкость, о которых не мог и мечтать никто из более тяжеловесных сыновей Краана. Так же, как ни одному из краантль не мог принадлежать такой взгляд: с годами глаза веллара все сильнее наливались густой синевой, обретая ту почти пугающую проницательность, которой славились старшие маги луны. Даже Кравой порой говорил полушутя-полусерьезно, что когда он оказывается перед Иштаном, ему кажется, будто его выставили голого на мороз и допрашивают. Что уж говорить о девушках, неодолимо притягиваемых сапфировой глубиной глаз старшего веллара и втайне готовых утонуть в ней навсегда. Как бы невзначай они старались как можно чаще попадаться под этот взгляд; так же, невзначай, по часам знали расписание каждого дня будущего правителя и каждое слово, сказанное им в компании. Единственное, чего они не знали, так это то, что сердце его уже занято, причем, очень прочно и надолго…

Образ, так неожиданно ворвавшийся в его жизнь, впервые предстал перед Иштаном в один из вечеров в Круге песен. Было начало августа, ночи еще стояли по-летнему теплые. Он увидел ее не сразу, так сдержана и тиха она была, но когда, после известного в Рас-Сильване певца-эллари в круг вышла невысокая, хорошо сложенная девушка — вышла, странно не поднимая глаз и не глядя вокруг, — он, невольно привлеченный чем-то в ее походке и фигуре, тут же перевел взгляд в центр круга. Когда же она после короткого вступления запела, Иштан почувствовал, как внутри него вдруг образовался какой-то провал. Еще секунду назад рассеянно-мечтательный, как всегда в Круге песен, он весь обратился в слух и зрение; боясь пошевелиться, боясь вдохнуть, просидел неподвижно всю песню, наблюдая за незнакомой певицей. Кровь то и дело приливала к бледным скулам — ему казалось, все окружающие замечают, как он смотрит на девушку, но заставить себя оторвать глаза от нее он был не в состоянии.

Начать с ее непохожести на других певцов — как внешностью, так и манерами. Длинные шелковисто-тонкие волосы имели необычный для города каштановый цвет; их темнота красиво подчеркивала фарфоровую белизну кожи на лице, тонкой нежно-округлой шее и таких же нежных руках, выглядывающих из рукавов простого зеленого платья. Волосы были заколоты выше затылка так, что половина оставалась распущенной, слегка прикрывая шею — эта прическа позволяла видеть ушки, также необычной формы: в отличие от эллари и краантль — тонкие и сильно вытянутые, точно листья сабельника, и длиной почти с женскую ладонь.