Золото и Сталь

Глава 20. Домой

Прихваченные осенним морозцем пожухлые травы да листья глухо хрустели под мерной поступью лошадей. Войско двигалось спокойно, неспешно — пограничные заставы остались далеко позади, и на родной земле уже нечего было бояться внезапного нападения. Даника зябко куталась в меха — отвыкла от холодов. Перед её глазами вдруг мелькнула снежинка, крохотная, резная. Покружила в воздухе и прямо на кончик носа ей упала, на рукав ещё парочка опустились. Даника глядела на них, как на диво редкое. На юге ведь как? Выпадет снежок, а на утро солнышко выйдет, и будто не было его, а тут… Подняла глаза к небу, а оттуда уже густой дымкой сыплют пушистые снежные хлопья. Душу вдруг чистой детской радостью переполнило. Тронула лошадку пятками и сорвалась галопом в сторону лежащего впереди леска. Тихомир оглянулся на Злату, и та кивнула с улыбкой:

— Заодно и место для лагеря разведаешь.

Он нашёл Данику под раскидистой елью. Она, покрасневшими от холода пальчиками, нежно, как котёнка, поглаживала тонкие иголочки, полной грудью вдыхая мягкий хвойный запах осеннего леса.

— Мне раньше сны являлись, — заговорила, — будто я по лесу среди ёлочек гуляю, и запах, такого запаха нигде больше не бывает. Я думала, что и забыла его давно уже. Это ведь не сон?

— Не сон. Ты дома. — Тихомир спешился и подошёл ближе, держа в поводу свою лошадку. — Через два дня в Новгороде будем, захочешь, и в Ладогу тебя отвезу.

— Нечего мне там делать, — с какой-то спокойной грустью отвечала она.

Теперь, когда Сорока рассказал, как всё случилось, что ей с отцом пришлось покинуть родной дом, Даника и сама вспоминать начала. Ей тогда лет десять было, не понимала толком, зачем отец её среди ночи сонную на коня усадил да увёз прочь из города. Она помнила влажный холод безлунной ночи и поспешное чавканье копыт по размокшей грязи. Как оказалось, Сорока с Крысаком облапошили тогда одного боярина, да что-то пошло не так, и их раскрыли. Тогда они добытые деньги поделили и поспешили убраться из Ладоги каждый в свою сторону. Вспомнилось и лицо Сорокино, не изуродованное ещё шрамом. Будь она постарше тогда, Даника сочла бы его красивым, если бы не взгляд. Он глядел на мир, как старый избитый жизнью пёс, не жалобно, нет — равнодушно, будто души в нём не было.

Тихомир на её слова улыбнулся, прижал к груди любимую, крепко, чтобы грусть отогнать, чтобы она почувствовала, что есть для неё место в этом мире — в его руках, в его сердце.

Лагерь разбили тут же, у опушки. Девушки, вызволенные из рабства, привычно уже сгрудились у одного костра в центре лагеря — Борич их оберегать велел. Часть из них уже разбрелись по родным деревням на юг от Новгорода, другим предстоял ещё долгий путь на север, если в столице остаться не захотят, а многие захотят наверняка. Как бы воевода ни запрещал, а против самой Лады не выступишь, коли тронет сердца, то не вырвать уже её печати — любовь, она границ и запретов не видит.

К ночи снега уже по щиколотку насыпало, и парни, что помладше, игру затеяли — не сидеть же сиднем у костра весь вечер — и девчат повеселить, и самим погреться. Никто не заметил, кто первый снежок бросил, но ему в ответ тут же десяток других просвистел. Кого задело, тот сразу же в игре оказался. Глазом моргнуть не успели, а уже чуть не половина войска с хохотом носилась по лагерю, забрасывая снегом тех, кто зазевался. Старики глядели на всё это и только усмехались: молодость — огонь в крови.

Сорока со Златой сидели поодаль от разыгравшейся снежной битвы, но веселье докатилось и до них. Комок снега разбился об плечо десятника, засыпав снегом и его, и сидящую рядом Златояру. Марибор и пара девушек застыли в почти детском любопытном страхе — ой, что будет… Сорока с тихим утробным рыком стряхнул с лица подтаявшие снежинки и метнул взгляд на эту троицу.

— А ну, шасть отсюда! — все трое не замедлили послушаться, и бросились бежать, хихикая на ходу. — Поймаю — отшлёпаю каждого! Как дети, ей-богу. А ты чего зубоскалишь? — повернулся к Златояре.

— Грозный такой, — перекривляла она его, — отшлёпает он. Да ты ходишь ещё с трудом, только неделю как на коня сел, а этих поди догони.

— Вот заживёт всё, и отшлёпаю!

— Ладно, тебе, не серчай. Они столько пережили, пусть повеселятся.

А пусть и веселятся. Сороке не до них было, он думал о том, как там голубка его поживает, не забыла ли его ещё.

Новгород встречал дружину ясным небом да искрящимся на солнышке снегом. Даника затаила дыхание от восторга. Она бывала здесь только раз, серой, угрюмой дождливой осенью. Теперь же казалось, что город серебром усыпан. Снежные шапки на домах слепили глаза чистотой да переливами света, воздух морозом дышал. Чуть не весь город к воротам высыпал, а во главе всех — Светозар со своею княгиней. Только подошли, суета поднялась — каждый своих искал, чтобы поскорее родных к груди прижать. У кого-то и слёзы на глазах блеснули — далеко не все домой вернуться сумели.

Только Сорока спешился — на шее у него Агния повисла, прижалась, как котёнок испуганный, в глаза заглянула, не до конца ещё веря, что вот он, здесь, рядышком. Незажившие ещё раны отдались болью, но Сорока не пикнул даже.

— Ты с ним полегче, — окликнула её Злата, — ему нелегко в этом походе пришлось.

— Что? Тебя ранили? Где болит? — засуетилась девушка, хотела отстраниться, чтобы свежие шрамы не задеть.