Золотой мальчик

Глава 1

Дверь была старая, деревянная. Ни кодового замка, ни домофона — только большая ручка и разваливающиеся косяки. Да и само здание — бурый кирпич, серые рамы окон, на одной из сторон изумрудно-роскошный мох. Любой нормальный человек согласился бы, что здесь детям не место. Но несмотря на это... была здесь какая-то романтика. Вообще в развалинах всегда есть нечто романтичное — этакие остовы прошлого, кости времени, торчащие из каменной крошки и сорняков. "Здесь водятся призраки," — произносится с восторгом и придыханием. Я разглядываю сероватый тюль на окнах — ощущение, будто его не стирали несколько тысяч лет. Дохлый цветок на подоконнике с облупившейся краской. Гниющие ступени. Размытые дождем дорожки. И это мы еще не зашли внутрь. 

Она тянет дверь на себя — скрипит, внутри сеньки, почти как в старых домах. Не как в старых. Правильнее — как и во всех старых домах. Вторая дверь более плотная, тяжелая — жесткая пружина тянет на себя, мешая распахнуть как следует. Как дети ее открывают? На полу коврик, ужасающе новый, будто из другой эпохи. Зеленая щетина и "Welcome". Добро пожаловать. Этаж удивительно пустынный и темный. Крашеный пол, крашеные стены, крашеная лестница. И цвета — блекло-синий, темно-зеленый, депрессивно-голубой. Поверх всего этого цветут ядовитые цветы — кислотно-оранжевый, истерично-желтый, кровожадно-красный. Чуть дальше стол и стул, впрочем, никого нет и неясно предназначение этих предметов здесь, в пустынном холле. 

— Эй, здесь есть кто? — она кричит, и я буквально ощущаю, как ей нестерпимо хочется курить прямо здесь, в этом казенном месте, от которого горло перехватывает холодом. 

На звук голоса из путаницы коридоров к нам выходит женщина. Лет сорок, одета опрятно, яркая губная помада. Немного дерганная, но в общем готовая к общению, сотрудничеству или еще каким приключениям. 

Талья начинает объяснять, кто, куда, зачем, а я тем временем оглядываюсь. Сколько лет прошло... Сколько времени проходит, но здесь никогда ничего не меняется. Даже горшки с цветами, кажется, везде одинаковые — сухая земля трескается и обнажает корни, а на подоконниках видны белые разводы. Они рассматривают бумаги, тычут куда-то пальцем, женщина пытается нас отговорить, но потом ведет нас вверх по лестнице. Поднимаясь, она качает головой и цокает языком. Неодобрительно, надо думать. 

Комната наверху просторная и пустая. Ужасающе высокие потолки (заставлять белить их — преступление), облупившаяся краска на стенах и все те же цветы в горшках — на полу, на подоконниках, на старой облезшей тумбочке. Многим женщинам кажется, что зелень оживляет комнату, делает ее свежей и легкой. На мой взгляд, вся эта наигранная оранжерея больше похоже на склад ненужных вещей. Каждый приносит из дома корешок, заботливо впихивает его в банку из-под майонеза и здесь, в казенном, пропитанном бумажной пылью воздухе, они разрастаются как ядовитая зелень в джунглях. Щучий хвост. Алое. Денежное дерево. Декабрист. Классический набор госучреждения. Где-то рядом с окном стоит массивный псевдо-кожаный диван — дерматин осыпается хлопьями на линолеум, покрытый пятнами. Лысоватая обивка стыдливо прикрыта пледом. Рядом с диваном — журнальный столик с распечатанным листом детской раскраски, настолько неприлично низкий, что если бы кому-то захотелось бы раскрасить сказочного персонажа, пришлось бы сгибаться вдвое. И, конечно, детские стульчики — два, единственные предметы мебели, которые выглядят относительно новыми. 

Ах, да. Классическая деталь — у стены стоит шкаф со стеклянными дверцами, а внутри — мягкие игрушки, деревянные поезда, пластмассовые пирамидки, лошадки и пупсы. Можно смотреть, нельзя трогать. А рядом — очередной стол со стулом, куда сядет воспитательница, когда приведет нам мальчика. Надзор. Пока ждем осматриваемся. Я вижу, как Талью трясет от этого места, и как она хочет поскорее уйти. Мне бы и самой хотелось бы ее отпустить, но пока нет возможности. Как только подрастет кто-нибудь из старших, будем брать их с собой. А пока вдвоем. Никому не нравится эта работа. Слишком много отвратительных воспоминаний. Я часто представляю, как забираю Талью. Она еще маленькая, как дети на старых групповых фото — банты, оборки и омертвевшие, каменные лица. Я прихожу и забираю ее, на десять лет раньше нашего знакомства, на пятнадцать. Чем раньше, тем лучше. Жаль, но прошлого я изменить не могу. 

Воспитательница вводит мальчика в комнату — ведет за руку, так, что он остается где-то позади нее, и улыбается самой приторной улыбкой. Я вытаскиваю руку из кармана, чтобы помахать ему, за рукав цепляется мелочь, с острым звоном рассыпается по полу. Считаю — пять, семь, девять монет. Прикидываю взглядом расстояние до двери — как раз девять детских шагов. Видимо, они здорово от него устали за эти семь лет. Каждый шаг — звякают монеты. А как мальчик устал, не хочется представлять. Талья опять тычет в бумаги, женщина улыбается, им приносят рюкзак с его вещами. Быстро собрали. Мгновенно. Как будто ждали, а может просто у него не так много вещей. Может Талья убедила их, что мы ослепительно богаты и вещи ему не нужны. Я присаживаюсь, чтобы собрать монетки и смотрю на малыша. Удивительно мал для своего возраста. Взгляд серьезный, молчит. Что ему сказали?

— Вы из больницы, да? — шепчет он. 

Я качаю головой. 

— Нет, мы отвезем тебя домой. 

— Я, конечно, больной, но не дурак. У меня нет дома, поэтому я здесь, — голос у него тихий и спокойный. Я смотрю на его ноги — носки махровые, заношенные, с зайцами по бокам. Интересно, они догадывались о том, что пара ботинок могли бы их спасти от бесконечного звона в ушах. "От него слишком много шума," — голос в телефонной трубке, я киваю, забывая, что они меня не видят. — "Понимаете, он может ничего не делать, но рядом с ним, всегда что-то случается."