Золотой волос (новелла)

I

Золотой волос.

Тогда я вызвал их только к вечеру – что-то совсем не было ни настроения, ни сил. Но Альбин сообщил, что все-таки появился почуянный новый гость – надо было хоть мельком глянуть.

Привычная уже троица выстроилась у моего стола. Мнутся, переглядываются украдкой – освоились. А вот новый гость-то у нас не гость, а гостья, боится, что-ли, глаз совсем не подымает. Ну что ж… Старик, мда…, и слова доброго не стоит, почтенная матрона еще вполне может подождать, тот худосочный прыщавый юнец – тем более. А вот у девушки – горе. Черное, неизбывное, такое – что хоть в омут с головой, и, похоже, недавнее совсем. Накрыло ее плотно, сама не вылезет.

- Вы, сударыня, останьтесь. А вас, дорогие гости, больше не задерживаю, – сказал я.

- Как же так! Я ведь здесь уже седмицу! А она только появилась и - хоп! – вперед всех!

Этого старика я скоро окончательно перестану переваривать – от него исходит такая дурная злобища, что надо быть не в своем уме, чтобы ему помогать. Пока не утихнет, даже смотреть его не буду. И еще седмицу у меня просидишь. А то и две. Или вообще уйдешь не солоно хлебавши.

Одного моего взгляда хватило, чтобы старик замолк и позеленел, как словами подавился. Не солоно хлебавши будет ему уже сегодня, а мне даже полегчало чуток. Гуськом гости потянулись к выходу, не говоря не слова, не прощаясь – хорошо их Альбин выстроил. Меньше слов – больше дела.

Девушка осталась стоять, где стояла, у стены, даже головы не подняла, а вроде еще ниже опустила.

- Ну, подойди поближе, что ль. Подойди-подойди. Да не бойся так, видишь же, мне не с ноги за тобой по комнате гоняться.

Она встрепенулась, голову подняла. А-а, разглядела, наконец, что сижу я не за столом, а в кресле у камина, а больная нога на скамеечку пристроена.

Подошла. Мне на нее смотреть снизу вверх пришлось, а лица все равно толком не разобрал, в тени все.

- Садись. Еще раз говорю, не бойся. Страх думать мешает, а тебе сейчас думать хорошо надо.

- Я не боюсь… - тихо-тихо, почти шепотом ответила она.

Да-а… и ведь впрямь, не боится. Уже до того выгорела, что и страха не осталось, только горе омутное.

- Сядь. – Я сказал это тоном приказным, твердо. – Лицо покажи.

Она села напротив. Подняла голову. Глаза сухи – все выплакано. Лицо хорошее, ясное, только сейчас как окаменело. А все равно красивая.

- Знаешь ли ты, что я беру плату за работу? – тихо сказал я, наклоняясь к ней. – И эта плата для каждого своя? И не всегда я могу назвать эту плату сразу?

- Да, знаю.

- Знаешь ли ты, что даже если я откажусь выполнять запрошенное, плату я возьму все равно?

- Знаю.

- Ты еще можешь отказаться и уйти. Потому что потом отказаться платить ты уже не сможешь.

- Нет. Я … мне больше ничего не осталось.

- Хорошо, ты ко мне пришла, не я к тебе. Что ты там принесла – волосы? Давай.

Она готовилась – принесла то, что надо. Ведь есть идиоты, которые несут медальоны, кольца, платки какие-то, белье…

Детская прядка – почти красная. Рыжий был. Лет… пять, наверное. Сын? Вряд ли, слишком молода, сколько ей – семнадцать?... шестнадцать? Хотя чего только не бывает…

- На стол положи. Рассказывай.

Она поднялась. Положила волосики на середину стола, погладила пальцем, как приласкала. Вернулась обратно, села. И заговорила монотонно, тускло. Она и говорить готовилась:

- Мой братик погиб. Утонул. Я не досмотрела.

Ага, не досмотрела. Я прищурился. А кто старшую сестрицу в погребе запер, чтоб не вылезла и дурить не помешала? Руки, вон, у нее до сих пор ободраны все – в дверь колотилась.

- Просишь оживить?

- Да!

- Когда утонул?

- Три дня назад.

И два из них она сюда шла. Отлично. Ко мне только пешком и ходят. И шла она от…ага, от Сердобиц. За два-то дня, да она бегом бежала всю дорогу. Эх…

- Родители живы?

- Да.

Понятно. А отпустили ее ко мне почему? Неужто, они тоже ее винят? Да она и одна себя поедом съест, без помощников.

- Мне нужны твои волосы. Платок сними и волосы расплети.

Она стянула платок, нетерпеливо дергая, расплела косу. Я снял ногу со своей скамеечки – уже можно и постоять какое-то время. Шагнул к ней, осторожно запустил ей в волосы обе руки, перебирая пряди пальцами. Были у меня случаи… парики подсовывали, вот, дураки. Спросите, а как же тогда быть с лысыми?

Лучше не спрашивайте.

А волосы у нее роскошные, темной волной, травами пахнут… В пальцах у меня не осталось ни одного выпавшего, пришлось прядку срезать с затылка.

- Все, больше от тебя пока ничего не надо. Жди.

Она кивнула, лицо опять прячет, еще и краской залилась. Вроде бы я ее не пугал…

Ах, ты… вот ведь, глупенькая. Ей мое прикосновение неожиданно приятным показалось, вот она и испугалась теперь, и себя, и меня. Ох-ох-ох, давно уже во мне никто мужчину не видел. Чародея видели, черта хромого – сколько угодно, кто поумней – тот человека разглядел, а вот как мужчину уже давно никто не воспринимает. Дурочка, стар я для тебя, лет этак на сто пятьдесят. Хоть и выгляжу здорово моложе…

Волосы длинные, я свернул их колечком, шагнув к столу, положил на поднос. Пока пусть полежат. И не ожидая никакой пакости, я накрыл ладонью детские волосики.

Она вскрикнула, потом зажала себе ладонью рот, чуть не кинулась к столу, но остановилась. Я тоже чуть не заорал – такого от пятилетнего ребенка как-то не ждешь. Волосы, вспыхнув, выгорели дотла, прожгли сукно на столе, вони в комнате сразу набралось, а у меня на ладони - ожог солидный, сутки заговаривать. Ждал бы гадости – хоть блюдо бы подложил… А гадости много.

Я левой рукой накрыл пятно на столе – гадости, оказывается, даже больше, чем я сначала углядел. Покачал рукой туда-сюда… нет, без вариантов. Ни одного, я такого и не упомню, тем более, чтобы у ребенка так вышло – вообще не знаю ни одного случая. Но вот ведь случилось. Честное слово, если хоть бы один еще путь проглянул, пусть даже и плохонький, взялся бы делать. А тут…