Золотой волос (новелла)

II

Вернулся он быстро, чуть ли не запыхавшись. Я растирал ногу и привычно гадал, какого черта мне все это нужно и когда эта дрянь меня все-таки доконает.

- Устроил? Как она там, плачет?

- Нет. Молча сидит.

- Плохо. Помоги мне.

Альбин с готовностью подставил мне плечо и вместе мы доковыляли до кровати в соседней комнате. Дышать мне пришлось сквозь зубы.

- Гостям скажи, завтра никого не приму, - сказал я, валясь на кровать. - Хотят – пусть ждут дальше. Не хотят – никого не держу. Еды им в дорогу дашь, если что. А мне бальзаму принеси.

- Не бережете вы себя совсем, вот что! – выпалил Альбин, стаскивая с меня штаны. – Ну что вам эта девчонка сдалась! Пождала бы и пошла бы себе.

- Не ушла бы она далеко, Альбин, - морщась, ответил я. – Что, сам-то не жалеешь, что тогда остался?

- Нет! – он аж фыркнул. – А когда вы себя так ведете, то и пожалеть впору!

- Ладно, старина, не ворчи.

- Она что, тоже здесь останется?

- Пока да.

Альбин стоил мне тогда двух седмиц тяжелой хвори. Если так подумать, да посчитать, не такая уж это и грандиозная плата. Судьбу ломать – это всегда дорого обходится. Судьба, она всегда сдачи дает.
Вопрос в том, кто эту сдачу на себя примет.

- Скажи Нуарси, он мне будет нужен. Пусть гостью накормит повкуснее, да проследит, чтобы съела хоть что. Голодной спать не давать, мне сны ее нужны. А как она заснет, пусть повесит ловушки, три штуки. Мне принесет первую в полночь, вторую в три, а третью в шесть, сколько наполнится. Так что ни ему, ни мне ночь сегодня не спать. А ты иди, отдыхай, только бальзам не забудь. Завтра тебе тут командовать одному весь день.

Альбин, пыхтя, уже отворачивал крышку на флаконе.

- Дай, я сам.

- Нет уж. И ногу вы сами сейчас не сможете. - Он налил бальзам на руку и принялся растирать мне колено. Я морщился и привычно давил стоны. Бальзам горел и жегся на коже, Альбину тоже сейчас не сладко.

- Дома новости какие есть?

Хитрый огонек мелькнул у Альбина в глазах, видимо, старикашка и ему уже поперек горла:

- Господин Шмуль от ужина изволили отказаться, не вышли. Говорят, с животом у них чего-то. Ума не приложу, с чего это. Все то же самое ели.

То ли от новости, то ли от альбиновых растираний, но колено отпустило немного. Пустяк вроде, но приятно. Альбин уже бинтовал мне ногу.

- Штаны дай.

- Нечего вам ночь сидеть. Не дам.

- Будешь спорить, в жабу превращу, - равнодушно бросил я.

- А, вы только грозитесь. Хоть бы разок и отвели душу, глядишь, и поздоровели бы… Да вот, вот ваши штаны, чтоб вам пусто было.

Я хмыкнул.

Раз так настаивает, пусто будет.

Но не мне.

Альбин насторожился. Он все мои хмыканья знает наизусть, не зря насторожился. Стрельнул на меня светлым глазом, быстренько собрался и за дверь шуранул, чуть поклониться не забыл. Интересно, про что именно он первым делом подумал?

Мне даже смешно стало. Я же не зверь какой, Альбин-то это знает.

Колено ненадолго притихло и я начал работать. Ночь мне предстояла длинная. Я смог сползти с кровати, пересесть к окну и, распахнув створки, вызвать Кра-ака.

Тот долго не появлялся. В ответ я слышал, что очень-очень ему не хочется никуда лететь на ночь глядя. Придется, дружище. Это важно. А то мне тут на следующей седмице только ватаги с дрекольем не хватало.

Кра-ак прилетел, сел на подоконник весь встрепанный, каркнул на меня сердито. Не иначе, с супругой клевался только что.

- Полетишь в Сердобицы. Завтра до обеда там будешь. Скажешь весть трижды и будешь свободен. Шестой дом со стороны реки, черная лента над дверью. Хочешь, стаю свою возьми для сопровождения. Чем больше там шуму будет, тем лучше.

Кра-ак повел крыльями.

- Кра-сиво. Что прро-каркать надо?

- Скажешь так: «Мертвые не поднимутся, обратной дороги нет. Милана до срока останется в доме моем на холме.»

- В сер-редине хор-рошо. А дальше «р» нет.

- Ничего, как-нибудь выкрутись.

Стихами говорить, конечно же, не обязательно. Но почему-то они лучше западают в память, особенно всяким непонятливым и нервным. Для этого, собственно, я и шлю Кра-ака. Он очень доходчиво умеет сообщать неприятные вести.

А перед его появлением придется еще поработать, обеспечить стае должное внимание. Жалко старую яблоню, но ее все равно в следующем году сильно поломает ветром. А удар молнии с ясного неба – это почти что мой коронный номер.

Кра-ак вполклюва картаво повторил свою речь, встопорщил перья, каркнул и рванул в синеющий сад - поднимать стаю на крыло. Он любит эффектные появления, почти как я.

Ну вот, самые неотложные дела я запустил, теперь можно и подумать. А думать есть над чем. Девять вариантов – теперь уже восемь – и все настолько дрянные, что можно решить, будто эту девицу кто-то нарочно проклял.

Я, кусая губы, вернулся к столу, проверил – нет, волосы и впрямь золотые. Редко так бывает, чтобы волос в золото обращался. Песок бывает светлый или темный, уголь, гранитная крошка, медь, железо, земля случается (и это не плохой случай, между прочим), а то и грязь из канавы, болотная гниль… Один раз бабочка у меня вылетела – легкой, смеющейся, детской души был человек. Мда. Но чтоб сразу – и в золото, даже не в серебро! Что же мне с тобой делать, Милана из Сердобиц? Таких, как ты, не проклинают – не за что, да и не липнут проклятия к тебе.

Два варианта – смерть от чумы. Одна смерть через два года, вторая через год всего. Выдадут замуж за проезжего купеческого сына, сын так себе, батюшка его не лучше. Они увезут ее в город, портовый какой-то… нет, не вижу. Чума всегда с портов приходит. Нас не зацепит, все уйдет на юг. Да и я еще тут заслон выставлю. А вот город прорядит основательно. Милана будет либо в первых ее жертвах, либо… ага, муженек ее уедет, а жену оставит. Правильно, чего ее с собой тащить, если можно золотом телегу нагрузить. А она будет с лекарями работать, в самом конце уже погибнет.