Золотой волос (новелла)

IV

… Когда Нуарси принес третью ловушку, я сидел за столом, заваленным мутными клубками вариантов, натурально держась руками за голову. По-моему, я проверил просто все.

К тому же, ловушка, по закону подлости, оказалась совершенно пустой. Нуарси с облегчением отправился спать, и я был даже рад, что он не путается под ногами.

Скоро Милана проснется, день начнет набирать силу, и вариантов будет оставаться все меньше и меньше. Сейчас она на распутье, но по мере того, как идет время, линия ее судьбы начнет определяться сама собой, и тут уж нельзя вмешаться безнаказанно.

Особенно мне.

Да, я знаю, что влезать вот так к юной невинной девушке не очень-то хорошо, а что прикажете делать?
На мое счастье, и благодаря щедрости госпожи Аюны, я мог дойти до Желтой комнаты совершенно беззвучно и мягко, как кот. Ведь, по сути, силы я так и не тратил. Еще в коридоре я пустил под дверную щель коротенький заговор, чтобы она глубже провалилась в сон:

Лан-ка.
Детское полузабытое имя.
Ласковая ладонь по волосам.
Лунный луч на подушке.
Сонный запах, запах молока, запах покоя, пришедший из глубин памяти.
Спи, маленькая…

Я тихонько приоткрыл дверь, проскользнул внутрь. В комнате было совсем светло. В Желтой комнате почти всегда светло – три больших окна фонарем выдаются на юг, юго-запад и юго-восток. В этой комнате невозможно долго хандрить.

Милана спала, свернувшись клубочком. Морщинка между бровей. Уголки губ опущены, как у старухи, щеки запали, под глазами темные тени…

Я подтащил стул к кровати и сел рядом, коснулся ее плеча, настраиваясь.

Ей снилась какая-то глухая тоска – даже не картинка, ощущение. И я начал осторожно выводить ее в другой сон.

Переплавится боль
в тихий дождь,
И станет легче дышать,
И душу обнимет покоем,
Потому что ты с ветром уйдешь,
Будешь в небе вечернем парить.

Руки твои – что крылья, которые держит ветер,
Ноги твои – танец, несущийся над землей,
Шея твоя – лебедь, тянущийся в полете,
Песня твоя – радость, встающая над зарей.

- Кто ты?

Я шел к ней по сумеречному цветущему яблоневому саду не в своем обличье, а юношей, безусым мальчишкой лет семнадцати, с веселыми глазами и добрым лицом, гибким и быстрым, с той грацией в движениях, которую дают молодость и сила.

- Кто ты? – шептала она, - ты – Радик, да?! Ты вырос и стал большим, правда?!

- Нет, я не твой брат, - тихо ответил я. – К счастью, я тебе не брат.

- Кто ты?

- Полетели со мной?

- А разве можно?

- Конечно, можно. Можно все. Это же твой сон.

Мы летели над лесом, она держала меня за руку, и смеялась, когда ветер бросал ей волосы в лицо. Она не боялась, ныряя в потоках воздуха. Она была свободна и радостна. Лес зеленой шубой курчавился внизу и казался пушистым и мягким, как летний мох. И можно было не думать ни о чем, а только пить ветер и купаться в небе, залитом лунным светом.

Будет петь соловей,
И огромной увидишь луну,
И небо обнимет тебя,
И бережно будет качать,
Чтобы только к утру,
Ты стала снова собою.

Мы снова очутились в яблоневом саду, и она прислонилась к стволу дерева, теплого, живого, а вокруг пахло так, что кругом шла голова.

- Кто ты?

- Я тот, кого ты будешь искать. Кого ты обязательно найдешь, но только я буду немного другим - улыбнулся я, положив ей руки на плечи. – Утро. Мне пора.

- Как я узнаю тебя? – почти крикнула она.

- Сердце подскажет и душа отзовется радостью… помни этот сон. Найди меня наяву.

Я осторожно поцеловал ее, очарованную, замершую, растерянную… бережно обнял, прижал к себе, окутал теплом, согрел и … растаял под порывом утреннего ветра, рассыпался вихрем яблоневого цвета.

Это полное безобразие, конечно.

Я выскользнул из ее сна до того, как для нее померк сад и растаял аромат цветущих яблонь. Осталось выскользнуть и из комнаты.

Я знал, что она проснется с улыбкой и будет лежать с колотящимся сердцем, веря и не веря тому, что ей приснилось. Важно, чтобы она запомнила это шальное томление, этот туман в голове, предвестник будущей любви, будущей страсти, которой она еще и не знала, этот вкус на своих губах.

Чтобы ее поманило что-то, ради чего стоит жить.

Но это совершенно запрещенный прием.

Сердце у меня бухало, а лоб был весь в испарине, будто я и впрямь носился по воздуху на невидимых крыльях.

Во снах приходить нельзя – сны остаются очень надолго, иногда навсегда, накрепко впечатываются в память и душу, даже если при этом их никто не называет вещими.

Я знаю историю одного дурного волшебника, который повадился являться во снах к понравившейся ему девице. Насколько мне известно, он так и не сумел ее после этого разбудить.

Не говоря уж и о том, что у наглеца, забравшегося в чужой сон, есть совершенно реальная опасность так и остаться в нем.

Я немного замешкался: когда Милана со вздохом распахнула глаза, она все-таки успела заметить тихо закрывавшуюся за мной дверь.

Ну, что ж, она имеет полное право подумать, что кто-то приходил наяву. Или будет гадать, что приснилось ей, а что случилось на самом деле.

Это хорошо. Тогда она сможет сосредоточиться на том, что происходит сейчас, а не на том, что случилось три, теперь уже четыре, дня назад.

Мне самому стало легче.

Хоть и светло, но ей сегодня коров не доить, она устала и заснет снова, но, может быть, будет улыбаться во сне. Улыбка лечит душу.

Вот теперь можно и еще разок попытаться размотать ее судьбу.

Судьба могла и поменяться.

… Тот сплошной и непроницаемый туман, который я обнаружил, снова достав ее волосы, послужил мне уроком. Ни одной нити не мог я вытянуть из расползавшихся под моими руками косм, которые истончались и истаивали, стоило мне потянуть чуть сильнее. Только волосы ее сияли все ярче и ярче в утреннем свете.

Я наскоро запечатал свой ожог и прилег отдохнуть.