Золотой волос (новелла)

VII

Я открыл шкатулку.

В эту ночь многим будет худо.

Камень госпожи Аюны я сразу отложил в сторону. Нельзя ее больше трогать, да еще так скоро, добить можно ненароком.

Из трех десятков оставались у меня более или менее сильными штук восемь, из них два я хранил для больших дел.

Вот и их время пришло. Большего дела мне и не своротить никогда.

Я насчитал две тысячи сто девяносто четыре.

Минус трое.

Плюс восемь.

Много.

… Ночь была страшной. Меня проклинали и совершенно заслуженно.

Я и сам знаю, что я – чудовище.

В ту ночь я не знал жалости.

Я выбрал все, до чего мог дотянуться, все, что они могли отдать.

В ту ночь я повидал всякое: до судорог стиснутые кулаки, головы, разбитые в кровь о стены, прокушенные губы, у меня слезами плакали здоровые мужики, и выли, и катались от боли. Одному повезло – свалило в беспамятство разом, он потом и не помнил ничего, другой чуть полпальца себе ножом не отхватил, а Младовне я заявился таким кошмаром, что она поседела совсем и месяц потом говорить не могла, только мычала.

Я чудом в ту ночь не дошел до смертоубийства.

… К рассвету я был полон и ясно видел, что переломное время стремительно приближается.
Не было у меня двух дней. Все решалось уже сегодня, почти сейчас.

Ее золотая прядь все еще была на столе и над ней свивались два пути, на глазах из мутных обретая ясность: густо-черный и соломенно-солнечный.

Я вытащил за конец всю черную мглу, скомкал, растер в пыль, а потом и развеял. Милану надо было скорее отправлять прочь отсюда. Я поднял Нуарси и приказал тому срочно собираться и будить гостью.

Я не буду подбирать ей рипосту, не буду питаться ее болью, ее страхами или немощью. Я не буду красть у нее пронзительную красоту и летучую юность.

Я не буду выставлять ей цену.

Как нельзя срывать последний цветок осенью, как нельзя мутить родник, как нельзя лишать голоса певца, как нельзя губить в человеке любовь.

Больше такого чуда не родится.

Никогда.

Сила была накоплена и тугим кольцом дрожала наготове.

Внутри меня сам собой сложился ритм.

Время мое кончалось.

Она зябла, ежилась на рассветном ветерке, растерянная, только выхваченная из постели, едва успевшая одеться.

- Ты поедешь домой. Прямо сейчас. Господин Нуарси проводит.

Она смотрела на меня непонятно, напряженно, пристально, почти болезненно, как человек, который прислушивается к далекому голосу или забыл слова в давно знакомой песне и теперь никак припомнить не может.

Смотри на меня – не смотри, я же не путевой столб, чтоб по мне читать.

- Ступай.

Милана медлила. Ох, не ко времени.

Я коснулся ее лба, легко, еле ощутимо.

- От долга тебя разрешаю. Иди. Ты мне ничего не должна.

Качнул головой…

Нуарси подвел покладистую Гнедку, подставил руку…

В голове у меня стучало, предел был слишком близко.

Милана вдруг ахнула, глаза распахнула, подалась ко мне будто спросить.

- Прощай.

Не до ее озарений.

Я пальцами щелкнул, ее вознесло в седло, Гнедка сама шагнула к воротам. Нуарси догонит.

Я пошел к дому.

Ритм рос, частил, был быстрее стука копыт на галопе.
Еще…
Еще…
Еще.
Пора!
Две тысячи сто девяносто четыре человека, минус трое, которые умрут этой зимой, плюс восемь, которые родятся этим годом – такого не делал еще никто, а надо дотянуться до каждого, и каждому до души достать и переплавить нутро.

Сломать им судьбу.

Выбрасывая пульсирующий поток силы, накрывая ею Сердобицы и два соседних села махом, выжимая все без остатка, выгорая дотла сам и начисто выжигая в людях дурную зависть, я только надеялся, что дойду до двери раньше, чем упаду.

Думаю, что я пришел в сознание исключительно от изумления. Я никак не мог взять в толк, почему же я еще жив и что именно пошло не так. Не открывая глаз, слыша тихое, на грани слуха, постукивание, я перебирал в голове, где именно я напортачил, какие еще силы вмешались, что и как у меня сорвалось.

Выходило, что я все сделал правильно, но вот почему я до сих пор жив, никак объяснить не получалось.

Ровно как не получалось объяснить и присутствие рядом человека, которого я чую и с закрытыми глазами, и в полудохлом виде, и которого здесь и быть-то не должно.

- Я тебе что сказал сделать? – попытался просипеть я, не открывая глаз. Открывать глаза было слишком трудно, голос тоже не слушался.

Постукивание смолкло, зашуршала ткань платья.

- На-ка, попей сначала. Потом ругаться будешь.

Она приподняла мне голову, в губы ткнулся край чашки. Питье было освежающим, вкусным, душистым, не понять даже сначала из чего. Не иначе, как сад обеспечил ни с того, ни с сего... Я с усилием разлепил веки.

Милана устроила мне голову обратно на подушку, улыбнулась, отставила на стол чашку, присела рядом на табурет и снова взяла вязание. Склонилась над спицами.

- Уходи, - уже вполне внятно сообщил ей я.

Сердобицы встретят ее с радостью. Все-таки две тысячи сто девяносто четыре человека, минус трое, плюс восемь – это очень много хороших друзей. Настоящий щит ото всех невзгод и бед. У меня получилось.

- Не-а. Сначала тебя на ноги поставлю, – спокойно пообещала она, мерно постукивая спицами. Вязание закрывало ей колени.

С подоконника шумно сорвался Кра-ак, не иначе как полетел весть разносить, болтун.

- Сколько я лежу?

- Седьмой день.

- И ты все время тут?

- Да, - Милана чуть пожала плечами, будто я спросил какую-то глупость, и потянула из клубка нитку.
Ей эта седьмица тоже нелегко далась, видно было.

Ожог мой почти зажил, но был еще забинтован. Колено, насколько я мог понять, тоже. У меня, вот странность, ничего не болело, только слабость не давала двигаться.

- Благодарю. Я больше тебя не задерживаю. Отоспись и отправляйся домой. Тебя там ждут.