Золотые близнецы

Ссора золотых близнецов

– А я тебе говорю, ты не прав Яжджан! Когда это мой Эсси сам ссору начинал?

– Да вот хотя бы на прошлой неделе, когда мы груши собирали. Скажешь, прав он был?

– То тогда, а то сейчас. Я Шахи больше жизни люблю, но если ее не заставишь как следует, не станет танцевать.

– А может и права она? Зачем нам танцы?

– Вот как мы запели, – Шрида уперла руки в бока и свирепо посмотрела на мужа, – и фаршад нам уже не указ?

– Я считаю, что нужно выдержать характер. Ее стихия – меч в руки и на войну, а не под музыку топтаться.

– Да что ты на войне хорошего забыл? Волосы седые, а ума не нажил!

– Ну знаешь! – Яжджан запустил пальцы в свои, не такие уж и седые волосы, – глупая ты женщина, и суждение твое женское. А я говорю – не должна Шахи танцевать!

– Вот она искра хваленого мужского разума! – его жена воздела руки, призывая в свидетели Ашу, – значит с отцом спорить должна? Перечить должна?

– А то он не понимает? Ведь сам воспитывал.

– Да в ней твоего воспитания едва не три четверти! – Яжджан украдкой ухмыльнулся, а Шрида и не думала сбавлять обороты. – Я главное, значит молчу, когда мой мальчик должен рано вставать и идти на плац, чтоб ты его тыкал своей деревянной палкой!

– МОЛЧИШЬ?! Фару Аша! И ты это слышал? Она молчит?! Да она так воет, что шахринцы слышат!

– Ну все! Катись отсюда, глаза б мои тебя не видели! И не вздумай ночью приходить, слышал, изверг?

– Больно нужно! Мне друг привез рому, настоящего, с земли, вот и посидим как мужики!

– Друг? Это Аршан, что ли, цурног[1] трусливый?

– А тебе какое дело?

– Ну и иди!

– Ну и пойду!

А тем временем, если оставить кормилицу с ее мужем и спустится в тронный зал, можно было услышать другую, не менее интересную беседу.

Как всегда завешенные тяжелыми шторами окна пропускали ровно столько света, чтобы различать цвета, и то, за троном, на самой темной стене почти незаметным оставалось гордое древо, пронзающее три слоя облаков.

Фаршад, насупившись, сидел в своем любимом кресле и катал в ладонях пустой кубок из ааринского хрусталя. Острые грани кубка приятно массировали ладони. Все дела на сегодня были позабыты, да и не нашлось бы для него дел важнее, чем любимые дети, золотые близнецы. Но и строгость должно проявить, если в ней есть необходимость, и Узтакуштами твердо решил не отступаться от своего слова.

Первый же советник все пытался его переубедить.

– Разве это дело, фаршад-аджар, – просительно тянул он, – так и весь замок скоро рассорится. Сделайте милость, помирите близнецов.

– Я ничего не могу сделать, – Узтакуштами не поднимал глаз от скатерти, изучая вышитых рыцарей и драконов. Золотые нити причудливо вились, местами отражая свет и казалось, что фигурки движутся.

– Нет, можете, фаршад-аджар, говорю я вам, еще как можете.

– А я тебе говорю, что нет. Сходи скажи, чтоб приготовили укшона.

– Кто его, скажите, мне приготовит, если даже кухарки спорят надобно танцевать принцессе на балу или нет. И не к добру это все, если вам интересно мое мнение.

– По этому вопросу совершенно неинтересно, Эштшэнджи. Как ты справедливо заметил, любая кухарка сейчас мне скажет то же самое, но это МОИ дети, и Я буду решать, как их воспитывать.

– Истинно так, фаршад-аджар, истинно, – зачастил советник, и его седая бородка потрясалась в такт словам, – но только прекрасная императрица Чин, отдыхающая в покоях Аши, что сказала бы она? Разве она не была бы рада, если бы ее дети помирились?

– Помолчи.

Узтакуштами сильно прижал пальцы к вискам. В последнее время его все чаще донимала настойчивая головная боль и шум в ушах, и только чашка крепкого укшона снова возвращала ему здоровье. Когда Эштшэнджи помянул умершую жену, боль стала почти невыносимой и золотые глаза в несколько мгновений покрыла сеть лопнувших сосудов. Властные тонкие губы непроизвольно скривились.

– Что случилось?

Эштшэнджи аж подпрыгнул на месте и фаршаду пришлось собрать последние силы, чтобы рявкнуть на него:

– Не стой столбом, пошел вон отсюда! И укшона приготовь!

Советник преданно закивал и кинулся прочь, правда не за укшоном, а за доктором. Но Узтакуштами на него уже не смотрел.

Переполоха в замке не заметили только золотые близнецы. Они стояли друг напротив друга, в галерее третьего этажа, напротив запасной двери в библиотеку.

– Ты что здесь делаешь? – растерялся ЭссерджиХана.

– А ты? – не уступила сестра.

– Я первый спросил.

– Вот первым и отвечай.

– Я с тобой вообще не разговариваю!

– Тогда вали отсюда!

Эсси всхлипнул. Он не привык так долго ссорится с сестрой и давно уже пришел бы мирится, если бы отец не взял дело в свои руки. Теперь упрямая Шахи ни за что не успокоится, если не отделается от танца, а фаршад не откажется от своих слов.