Золотые будни Колымы

Самородок

Дядя Толя прожил долгую жизнь. Из них десять лет провёл в тюрьме. Первый раз его посадили, когда ему исполнилось пятнадцать лет, за мелкое хулиганство. Как-то вечером с друзьями напугали тётку Машу.

Жил он в то время в Загорске в деревянном двухэтажном доме около текстильной фабрики. Одна лишь центральная улица слегка освещалась фонарями.

Тётка Маша возвращалась с работы, а они как тени вынырнули из-под ворот в тёмном переулке:

– Тётка, дай нам три рубля. Если не дашь, мы тебя зарежем, – зло пошутили они.

Сам Толик был роста огромного – два метра десять сантиметров. Руки длинные. А тётя Маша чуть выше подоконника, к которому она прижалась от страха.

Лицо грабителя снизу не рассмотрела. Его голос зычный гремел с высоты. Испугалась, отдала им три рубля и вызвала милицию.

Сидя в тюрьме, Толя рассчитывал, что вскоре его освободят. Он был несовершеннолетним. Подумаешь, тётку напугали. Пожурят, да простят. Но получилось не так, как он ожидал.

Его сокамерники цыгане решили бежать, а чтобы пацан случайно не навёл на их след милицию, решили взять его с собой. Толик отказывался, но они сказали ему:

– Пойдёшь с нами или мы тебя убьём. Ты слышал наши разговоры. Мы тебе не верим. Выдашь нас!

За два года скитаний он добрался до небольшого городка Туркестан, который находился недалеко от города Джамбул. Шёл 1938 год. Шатаясь по базару, заваленному спелыми фруктами, сдружился с мальчиком киргизом, который на ишаке в повозке привозил арбузы с бахчи.

Толя помог ему разгрузить тяжёлые арбузы, обхватывая их двумя руками, складывая осторожно в кучу.

Продавец киргиз в поношенном жёлтом халате сидел на корточках на коврике, пил из пиалы зелёный чай, вытирал пот с подбородка, разглаживал жидкую бородку.

– Якши, – подбадривал он русского паренька, – хочешь лепешка? Как тебя зовут, джигит?

– Анатолий.

– Якши. Мой сын Ахапка тебя знает. Ты не вор. Вор должен быть маленьким незаметным. А ты выше юрты. Как в карман залезешь? Всем видно. Молодой урюк. Глупый шайтан, по степи бегаешь! Мамка плачет, тебя ищет, почему не идёшь домой?

В ауле недалеко от Туркестана он прожил месяц. У Ахапки было пять братьев и шесть сестёр. В саманном низком домике спали на полу, накрываясь одеялами из верблюжьей шерсти. Мать Ахапки пекла лепешки, варила плов прямо во дворе.

Грозди винограда светились солнечным соком. Его лозы оплели глиняный забор, образовав зелёную ажурную стену. Ветки яблонь и персиков обвисли от спелых плодов. В вишнях ещё оставались чёрные бусины ягод с густым вяжущим губы соком.

У Толика заныло сердце, согревшись от домашнего тепла. Попрощался со своим другом, пообещав писать ему письма, вернулся в Загорск.

Но на пороге дома его встретил наряд милиции. Он получил новый срок за побег, десять лет. Этапом направили в Магадан.

В это время на севере осваивались новые прииски. Стране требовалось золото и люди, поднимающие край земли. Ему доверили работу на электростанции, которая обеспечивала электроэнергией новый город у Охотского моря. Работал смазчиком. Жизнь была вольной. Нужно было только являться на перекличку.

К несчастью на электростанции произошла авария. Всё руководство до бригадиров расстреляли, а таких простых рабочих как он, направили в зону, добавив срок.

Хотя неисправность на электростанции можно было устранить за несколько часов, но оперативные сотрудники НКВД посчитали происшедшее за вредительство.

В лагере, который находился на южной Чукотке, ему повезло. Начальником лагеря оказался его земляк из слободки под Загорском.

Он ему доверил трактор. На нём он привозил брёвна в лагерь. Только сидеть в тракторе было неудобно, голова упиралась о верх кабины. К восемнадцати годам набрался сил. Стал выше. Крепче в плечах. Ноги бились о рычаги. Но Анатолий привык, сгибал шею набок, как страус.

Зеки пилили лиственницы лучковой пилой. Заготавливали лес на дрова заранее летом. Места глухие красивые, медвежьи. Кругом сопки. Лесотундра. Проедет по мху трактор, а след от его гусениц не зарастёт сто лет.

Ягод и грибов много. Отъедались на подножном корму. Брёвна перевозили зимой, когда ударят морозы, и замёрзнет земля. Летом нельзя было использовать трактор. Долины заболочены многочисленными ручьями.

Из лагеря бывали побеги. Но заключённым далеко не убежать. Скрывались по лесам и в тундре. Нападали на мирные стойбища чукчей, забирали оленей, насиловали, убивали. Чукчи стали приезжать к начальнику лагеря, жаловаться:

– Однако, плохой человек живёт, грабит, совсем дурной, хуже лесного старика (так они называли медведя). Что будешь делать?

Начальник лагеря им отвечал:

– Может это не мои. Лагерей много. Вы их спрашивали, из какого они лагеря?

– Нет, – качали головами оленеводы, – мы боялись.

– Что вам бояться. У вас что, ружей, винтовок нет?

– Патронов жалко.

– Патроны я вам дам.

Два раза чукчи привезли на нартах убитых зеков. Били их как белок, прямо в глаз, чтобы не портить шкуру. Получив в награду патроны, уезжали довольные.

С тех пор побеги в лагерях по всей округе прекратились, кому хочется попасть под меткий выстрел охотника?

Был в лагере ручной медведь Иван Паныч. Так звали бывшего начальника лагеря, его расстреляли год назад как врага народа. Относился он к зэкам не по-человечески. Заставлял их зимой ставить палатки на местах промывки золотоносных песков прямо на снег.

Зэки при помощи печек-буржуек прогревали мёрзлую землю, а зачастую в наказание за провинность своим телом, спали прямо на снегу, протаивая полуметровый наст снега. Затем снимали мох, искали значки-золотинки, а если повезёт, самородки.

Вместо денег в ходу было золото, если не хочешь остаться голодным, нужно отдать охраннику самородок.

В отличие от расстрелянного начальника лагеря, медведь Иван Паныч был миролюбив, пользовался уважением у заключённых. Он наравне с ними тянул лямку в неволе.