Золотые будни Колымы

Какое лицо у еврея?

Если об этом спросить у бывшего шофёра, а теперь шурфовщика, Тимоху, он представить и объяснить не сможет.

Тимоха евреев никогда в жизни не видел. Откуда взяться евреям на свободной в эти годы Колыме? Может быть, при Сталине они ещё здесь попадались, но после закрытия лагерей, мигом рванули с холодным ветром перемен в тёплые края.

Что касается Тимохи, то лагерная жизнь для него совсем недавно закончилась. Отсидел он в Хабаровске три года за то, что сбил машиной пешехода, слава богу, не насмерть. Но забыть, как это случилось, никак не удаётся до сих пор.

Ехал он на служебной «Волге» по посёлку, отвлёкся за разговором с пассажиром на заднем сидении, главным геологом Виктором Зажигайло, а навстречу, как заяц во хмелю, не уступая дорогу, топал в магазин за водкой низкорослый Гришка Базилевский, драгер с 181 драги, чуть выше ботинка! Вот и не заметил.

Взвизгнули тормоза. Хорошо, что не попал под колёса, а влетел «подарком» на капот и ударился о лобовое стекло, и отлетел от машины пушинкой на десять метров, упав на обочину клубком, руки и ноги переплелись за голову.

– Всё! Покойник! Как же ты, Тимофей… – затараторил директор прииска бывший зэк Леонид Котляр, сидящий рядом с шофёром.

Но Тимоха, не дослушав директора, выскочил из машины, подскочил к Гришке, он не шевелится. “Все кости переломал! – испугался Тимоха – сплошное месиво!”.

Но крови не было видно на лице, серым и мутным от пыли и перепоя.

Гришка через минуту пришёл в сознание, открыл еле глаза, зашевелился и, как сонный спрут, распрямился на земле под лучами северного солнца.

– Что это со мной? – спросил, узнав Тимоху, – дыша перегаром ему в лицо.

– Зараза ты! – со злости ответил Тимоха.

– Вот что, алкаш! – сказал басом директор прииска, – ты на свои ноги встать можешь?

Гришка со страхом взглянул на директора и главного геолога.

– По-про-пробую!

– Не вставай! Лежи на земле! – крикнул главный геолог, – мало, что с горячки случится. Тимофей, вези сюда мигом медсестру! Вдруг позвоночник повредил.

Тимоха прыгнул в машину, выжал из мотора весь газ и помчался в амбулаторию.

Вызвали участкового Стрелкова, медсестра прощупала все косточки пострадавшего, замерила давление, пульс.

– Давление у него повышенное, но это от спиртного. А кости целые.

– Вставай, гад! – приказал директор, ох стеганул бы сейчас паршивца, кнутом. Кровь цыганская у директора горячая. Скор на расправу, но нельзя, не в лагере, а на вольном посёлке.

Гришка, побаиваясь ругани директора, послушно, потихоньку встал, держась за спину, словно пробитую насквозь ломом.

– Леонид Иванович, у меня же выходной, – гундосил виновато он.

Милиционер Стрелков замерил полосу торможения и приговорил Тимоху к наказанию.

– Ты что не знаешь, что по посёлку можно только ехать со скоростью пять километров?

Был суд. И Тимоха загремел на поселение в Хабаровск.

Вернувшись из тюрьмы, за баранку не сел, а стал работать шурфовщиком и буровиком на полигоне той же драге вместе с Гришкой. Тимоха ничего не потерял, даже зарплата стала больше. А с Гришкой особых разборок не было. Мало ли что бывает в жизни. В судьбах живущих здесь людей всё так запутано, что враги враз становятся друзьями и наоборот. Всё зависит от случая. Гришка сам с Польши, как в Магадан его занесло, он об этом рассказывает только за пятой бутылкой водки, если пить с ним на равную, иначе не расскажет. Хотя все друзья и приятели его “душещипательную” историю слышали уже сотый раз и жалели столько же раз несчастного “поляка”. Его родила сбежавшая к любимому мужу в Союз полячка.

В обычном приисковом северном посёлке, где Тимоха родился, коренными считались зэки, осевшими здесь после освобождения из зон. А иначе быть не может. На этой земле до зэков не было посёлков. Зэки, как и казаки 18-века, первооткрыватели этих таёжных мест.

А природа здесь удивительно чудесная. Сопки и распадки с реликтовыми мхами, ягодниками, грибами, кедровым стлаником, лиственницами. Ручьями, речками, озёрами, льдами, снегами. Птицами, зверьём. Северное царство тепла и мерзлоты. Эту землю полюбили и прокляли тысячи подневольных и вольных пришельцев. Но не все выдержали душами тяжести золота. Из-за него и ради него легли нетленно, зачастую без вести пропавшими с мёртвыми заледенелыми зрачками глаз. Идол золота высосал все чувства и черты человеческих лиц. Не ради наживы, а ради спасения от голодной смерти.

Теперь тела зэков часто попадаются при новых разработках золотоискателям. Бывает и так, что мёртвые лица, навсегда канувшие в историю, узнают при раскопках их бывшие соузники через много лет.

Память не изменяет. С ужасом взрывник Вадим Плетнев сегодня рассматривал своего охранника по лагерю, которого сам убил и присыпал тридцать пять лет назад в разведочной траншее. Откуда мог знать Плетнев, что ему придётся взрывать линию шурфов на этом распадке, по которому тянут ЛЭП. Охранник лежал на снегу, и, казалось, смотрел с ухмылкой на своего палача. Говоря ему: “Чего ты добился? Я остался молодым. А ты постарел. Зубы выпали. Не от цинги, как у меня, а от курева”.

В тот день Плетнев не мог взрывать, мешал взрыву покойник, поэтому Плетнев лежал на нарах балка, мял в руках погасшую папиросу и думал, что приготовила ему судьба?

Да он выдержал лагерный труд, убил своего обидчика, но не мог выехать после освобождения, так как дорога на «материк» ему была закрыта навечно, оставалось только доживать и умирать на этой приютившей его земле.

Как проклинал Плетнев всю жизнь, что в плену перешёл на сторону Власова, которого презирал даже Гитлер. Убитый им охранник тоже власовец, что его жалеть. А вот, что придётся встретиться с убитым через столько лет, Плетнев никак не ожидал. От тоски кошки скребли под рёбрами. Словно попал в ад. Только этот ад не расплавленный, а замороженный. Теперь надо куда-то девать труп. Вызвали участкового.

У Плетнева на Верхнем посёлке квартира как у всех заслуженных людей. Жена, сын. До пенсии осталось год.