Золушка без туфельки

Золушка без туфельки

Я толкаю входную дверь бедром — в одной руке сумка с ноутбуком, в другой пакет из «Перекрёстка» с йогуртами и куриной грудкой на ужин. Дверь скрипит, как всегда, и я думаю: «Надо бы смазать, но когда?» В доме пахнет чем-то сладким — наверное, Соня опять пекла свои экспериментальные маффины. Свет в коридоре тусклый, только из гостиной пробивается голубоватый отсвет телевизора.

Иду на кухню. В раковине гора тарелок — вчерашние, позавчерашние. Соня обещала помыть, Маша — вытереть. Ни одна не сделала. Я включаю воду, начинаю мыть. Горячая вода обжигает пальцы, но я не чувствую. Мысли плывут где-то далеко.

Сорок два года. Пять лет без мужчины. Последний раз целовалась… даже не помню. С бывшим? Нет, после него был один коллега на корпоративе, два года назад. Поцелуй в лифте, потом он сказал «ты классная, но я тебя не вывезу». Я кивнула, улыбнулась и ушла домой. С тех пор — ничего. Только командировки, отчёты, звонки от клиентов в девять вечера и ощущение, что тело постепенно становится мебелью. Полезной, но не нуждающейся в ласке.

Я смотрю на свои руки в мыльной пене. Кожа уже не такая гладкая, как в тридцать. На запястье тонкая морщинка, которую я раньше не замечала. Грудь — после двух беременностей и кормлений — уже не стоит так гордо, но всё ещё полная.

Думаю о том, как давно не было оргазма, который не сделала бы сама. Рукой, душем, вибратором, который купила втихую на маркетплейсе и спрятала в нижнем ящике белья. Иногда включаю его на самой низкой скорости, лежу в темноте и представляю… кого? Не знаю. Просто чьи-то руки. Чей-то голос. Чьё-то дыхание на шее. Потом кончаю тихо, почти беззвучно, чтобы не разбудить дочек, и сразу чувствую себя виноватой. Как будто украла что-то у самой себя.

Я встаю. Иду наверх. Стучусь к Соне.

— Спокойной ночи, солнышко.

— Спокойной, мам, — доносится из-за двери. Голос рассеянный, она в игре или в чате.

К Маше не стучусь — она уже спит, наверное.

Будильник орёт в шесть пятнадцать. Я хлопаю по телефону, как по мухе, и сажусь на кровати. Голова тяжёлая — вчера допоздна читала отчёты, чтобы не думать о том, о чём думать не хочется. В комнате холодно, батареи еле тёплые. Я тянусь за халатом, накидываю его поверх майки и трусов, иду в ванную.

Мне предстоит командировка в Питер. Вылет в девять сорок. Нужно успеть приехать в аэропорт пораньше и оставить машину на стоянке. Я уже собрала всё вчера: костюм, ноутбук, зарядки, косметичку с минимумом — тушь, помада, крем для рук. Никакого белья «на всякий случай». Зачем? В отеле я буду спать одна, как всегда.

Спускаюсь на кухню. Соня уже там — в пижаме с единорогами, которая ей давно мала, но она её носит «по приколу». Пьёт кофе из огромной кружки с надписью «Best Mom Ever» — подарок для меня от тайного Санты на работе. Ирония жизни.

— Доброе утро, мам, — бормочет она, не отрываясь от телефона.

— Доброе. Ты вчера обещала посуду помыть.

— Ой, да, сейчас… — она машет рукой. — Мы с Машей сегодня вечером… ну, типа посидим с подругами. Ничего такого.

Я наливаю себе кофе. Чёрный, без сахара. Горький, как моё настроение.

— Никаких вечеринок дома, Соня. Я серьёзно. Соседи уже жалуются.

Она закатывает глаза — классика.

— Мам, мы же взрослые. Тебе сорок два, а не сто сорок два. Расслабься. Мы просто посмотрим фильм, может, пиццу закажем. Маша даже не пьёт.

Маша спускается следом — в спортивках и толстовке, волосы в пучке. Целует меня в щёку.

— Мам, удачной командировки. Привези что-нибудь из Питера.

— Привезу, если не забуду, — улыбаюсь я. — И вы тоже не забудьте: дверь на сигнализацию ставьте, окна закрывайте. И если что — звоните сразу.

Соня фыркает:

— Мы не дети. Иди уже, опоздаешь на самолёт.

Я допиваю кофе, ставлю кружку в раковину — пусть хоть что-то помоют. Беру сумку, пальто, ключи от машины. На пороге оборачиваюсь.

— Девочки… я люблю вас. Будьте осторожны, ладно?

Маша кивает, Соня машет рукой.

***

Я прилетаю раньше на день — тренинг сократили из-за непредвиденных обстоятельств.

Уже на подъезде к дому вижу: наш дом полыхает огнями, словно рождественская ёлка. Даже в салоне слышно громкую музыку.

У ворот и вдоль узкой улицы наставлены машины. Поэтому паркуюсь за поворотом, выхожу.

Дом не просто светится — он пульсирует, как живое существо. Красные, фиолетовые, зелёные вспышки бьют из окон, бас колотит по рёбрам даже через стекло. На лужайке — толпа. Костюмы, смех, крики, кто-то уже целуется у забора. Запах сладкого дыма от дым-машины и алкоголя висит в воздухе. Они всё-таки устроили вечеринку. Пока я сидела в Питере в дурацком отеле и пила кофе из автомата, мои дочери превратили наш дом в клуб.

Я стою у ворот и киплю. Руки дрожат. Хочу ворваться, вырубить музыку, заорать: «Все по-домам, быстро!» Но ноги не идут. Потому что я дико устала.

Соберись, Анна. Ты взрослая.

Взгляд рассеянно скользит по толпе, по машинам, по огням в окнах. Перескакивает на манекен. Он стоит прямо у калитки, старый, деревянный, с растопыренными руками. На нём — костюм. Чёрно-бордовое платье принцессы тьмы: корсет, который явно должен вдавливать талию до хруста, глубокий вырез почти до пупка, разрез на бедре почти до самой промежности, длинные кружевные перчатки и чёрная полумаска с перьями. А на груди манекена — надпись чёрным маркером, крупными буквами: