Золушка и олигарх. Цена одной клятвы

Пролог. Дерево

Пролог. Дерево

Они сидели на старом дубе, что рос на самой границе посёлка, там, где обжитая земля кончалась и начинался диковатый, тёмный лес. Дерево это было не просто большим — оно было древним, как сама земля под ним. Его ствол, в три обхвата, весь в глубоких, извилистых трещинах, напоминал могучий торс старого воина, покрытый шрамами. Ветви, толщиной с хорошее бревно, расходились в стороны на такой высоте, что, сидя на них, можно было видеть весь посёлок как на ладони: серые, покосившиеся крыши домов, узкую ленту реки, блестящую в лучах заходящего солнца, чёрную полосу дальнего леса на горизонте.

Место это было особенным. Сюда не ходили взрослые — слишком трудно было продираться сквозь кусты бузины и крапивы у подножия. Сюда не лазили другие дети — побаивались высоты и мрачноватой мощи старого исполина. Дуб стал их тайным убежищем, их крепостью, их собственным миром, отгороженным от всего убогого и страшного, что творилось там, внизу.

Дима и Алеся знали его до последнего сучка. Знали, что на третью ветку слева не стоит наступать всей тяжестью — она надломлена ещё в позапрошлогоднюю грозу. Знали, что в развилке у самого ствола есть уютная ложбинка, где можно сидеть вдвоём, прислонившись спинами к шершавой коре. Знали дупло на высоте четырёх метров — их тайник, где хранились сокровища: фантик от импортной шоколадки, привезённой Диминой тётей аж из самой Прибалтики, перо сойки, переливающееся сапфировой синевой, и странный, ржавый, но очень красивый кованый гвоздь, который они нашли у развалин старой кузницы.

В этот сентябрьский вечер они сидели на разных ветках: он — чуть ниже, на мощном, надёжном суку, она — выше, на более тонкой ветви, которая слегка пружинила под ней, когда она болтала ногами. Солнце уже клонилось к закату, и его лучи, пробиваясь сквозь поредевшую листву, заливали всё вокруг расплавленным золотом. Воздух был пронзительно чистым и прозрачным, как бывает только ранней осенью, когда летний зной уже спал, а холода ещё не пришли. Он пах горьковатым дымком — далеко на огородах жгли ботву, — прелой листвой, мокрой корой и той особенной, терпкой свежестью, которую источает лес перед закатом.

Где-то глубоко в чаще, словно метроном, отсчитывающий последние мгновения этого дня, стучал дятел. Его глухие, размеренные удары разносились в тишине, и Алесе казалось, что это само время стучит, отмеряя секунды, которые им осталось провести вместе.

Диме было одиннадцать. По деревенским меркам — уже почти мужчина. Он и выглядел старше своих лет: худощавый, но жилистый, с широковатыми для его возраста плечами и той особенной, угловатой складкой между бровей, которая появлялась у него всегда, когда он о чём-то напряжённо думал. Светлые волосы, выгоревшие за долгое, жаркое лето до цвета льна, падали на лоб неровными прядями. Он то и дело откидывал их назад нетерпеливым движением головы. Глаза — серые, как река под пасмурным небом, — смотрели на мир пристально и требовательно. Он был сыном школьной учительницы и инженера-путейца, мальчиком из «хорошей» семьи.

У них дома всегда пахло выпечкой, на полках стояли книги, и мама, укладывая его спать, читала ему на ночь греческие мифы — про Геракла, про Одиссея, про героев, которые проходили через немыслимые испытания и возвращались домой. Дима хотел быть похожим на них.

Алесе было девять. Она сидела на ветке повыше, поджав под себя босые ноги, острые коленки торчали из-под ситцевого платьица. Платье это, когда-то голубое в мелкий цветочек, теперь почти выцвело от бесконечных стирок, но было безупречно чистым. Алеся стирала его сама, стирала яростно, до дыр, словно пыталась отмыть не только грязь, но и сам запах того дома, в котором жила.

Тёмные, густые волосы, влажные у висков от быстрого бега, были заплетены в две тугие косички с вытертыми капроновыми бантами. Она крутила в тонких пальцах сухой дубовый лист и смотрела вниз, на крыши домов, что казались отсюда серыми заплатками, кое-как пришитыми к бурой земле.

Она была красива той особенной, трогательной детской красотой, которая обещает расцвести с годами во что-то необыкновенное: чистая линия лба, огромные, тёмно-карие глаза, опушённые густыми ресницами, тонкий нос, упрямый, чётко очерченный рот. Но главное было в этих глазах. В них, на самой глубине, плескалась совсем не детская тоска — чёрная, глубокая, как вода в старом колодце. Тоска, которая появляется у детей, слишком рано узнавших, что такое голод, страх и бессилие.

Она жила с матерью и отчимом в доме на Вокзальной улице — покосившейся избе с просевшим фундаментом и ржавой крышей. Дом этот был особенным в их посёлке. В нём никогда не пахло пирогами. Там пахло перегаром, кислыми щами, дешёвым табаком и тем неуловимым, затхлым запахом, который бывает в жилищах, где поселилась безысходность.

Отчим Алеси, Валера, был существом непредсказуемым и страшным — то тихим и даже шутливо-ласковым, то взрывающимся пьяной яростью, которая сметала всё на своём пути: мебель, посуду, мать, саму Алесю. Девочка рано научилась читать его настроение по шагам на крыльце, по тому, как он стучал сапогами, входя в дом. Тяжёлые, быстрые шаги — беда. Нужно прятаться за шкаф, сидеть тихо, как мышь, молиться, чтобы не заметил. Медленные, шаркающие — можно выдохнуть, значит, устал и скоро захрапит.

Она знала, что такое голод. Не тот аппетит, который появляется у ребёнка после долгой игры на свежем воздухе, а настоящий, взрослый голод — тупой, сосущий ком в животе, от которого темнеет в глазах и кружится голова. Она знала, что такое синяки — на плечах, на спине, на ногах. И знала, что такое сидеть у окна и ждать, сама не зная чего: может быть, чуда? Может быть, что кто-то придёт и спасёт? Но чуда не случалось.