Золушка. История злой королевы.

Последняя капля.

МакТвисп довёл меня до города и отправился во дворец. Я же купила кувшин молока и пошла домой. Если я оборву династию, выходит, я не рожу детей? Или рожу, но не от принца? Но от кого тогда? Ладно, не буду пока думать об этом. На секунду я поймала себя на мысли, которая заставила меня усмехнуться. Будущая королева несет кувшин молока, после чего будет начищать ковры.

Дверь впустила меня в совершенно пустой дом. Уехали на прогулку, наверное. Что ж, значит, я могу побыть наедине с собой. Заварив на кухне крепкий чай, я присела прямо на террасе. В нос ударил запах сырости и гниющей листвы, отчего моя голова немного закружилась. Мысли на секунду вернулись к Шляпнику. Мы с ним чем-то похожи. Два одиночества, совершенно не верящих в сказку, несмотря на то, что живем в ней. Шрам на его щеке…пугал и завораживал одновременно. Насколько сильной должна быть любовь, чтобы так изуродовать себя? Определенно, эта рана не играет никакой роли внешне. Она засела глубоко внутри.

—Ты совсем обнаглела, лентяйка?! — Моя рука резко дернулась, проливая чай на платье. Мачеха грозно нависала надо мной, намереваясь заглянуть, наверное, в самую душу. — Чаи распиваешь?! Принц может заявиться в любую минуту! Ковры почистить, окна вымыть! И чтоб гостиная блестела!

—Уже иду, — недовольно буркнула я.

Когда же я встала, Дризелла плюхнулась на моё место. От грохота кружка покачнулась и упала, разлетаясь и теряя осколки в траве. Любимая мамина чашка…

—Собери, — протянула она. — И лучше побыстрее.

Я сразу ринулась собирать осколки, в глубине души надеясь, что смогу спасти любимую мамину вещь. Многим это покажется мелочью, но именно благодаря им я храню образы родителей. Сгребая все, что удалось найти, я вспоминала, как мама пила свой любимый травяной чай, прикрывая глаза и отставляя мизинец, отчего кожа на её руке натягивалась. Даже когда она была уже не в силах поднять что-то тяжелее клубка ниток, она продолжала отставлять свой маленький мизинчик. Я до сих пор не могла понять, как ей удавалось удержать довольно большую чашку таким образом. Всякий раз, как я пыталась повторить, мои старания не венчались успехом.

Отбросив все дела, я сразу пошла на чердак. Посыпав магией осколки, я шепнула «целая чашка» — и осколки сами выстроились в нужную форму, не оставив даже стыков. Как будто и не падала. С любовью проведя по золотистой кайме, я невольно вспомнила детство…

Мягкое одеяло кажется таким тяжелым, но зато греет меня холодной зимой. Ночь еще не наступила, но в доме уже горели все свечи. Глаза невольно приоткрываются, и я выдыхаю, найдя маму в привычном положении. Ее золотые косы сейчас собраны в замысловатую прическу, а руки расслабленно вяжут розовые варежки. Время от времени она прерывается, чтобы отпить немного своего чая, аромат от которого заполнил всю комнату, убаюкивая обеих. Мы все вместе собирали травы для него.

Мои глаза блуждают по чашке, что теперь покоится на полке рядом. Этот сервиз папа привез из восточных стран. Мама тут же спрятала его в буфет, но одну чашечку оставила себе. Белый фарфор сейчас казался сероватым, а птички, что сидели на розовой ветке — грустными. Мне нравилось думать, что когда-то эти синие красавицы взлетят и станут кружить по комнате, напевая красивые трели.

—Снова не спится, детка? — Тихо спрашивает она, подавшись немного вперед, отчего её кресло-качалка слегка пошатнулось.

—Спой мне песенку. Еще раз.

—Ну, хорошо. Только обещай, что уснешь, — устало улыбнувшись, мама легла в свое кресло и запела.

Эту колыбельную она пела всегда. В ней говорилось о звездочках, что танцуют на лунном мосту в своих серебряных туфельках. Веки сразу же становятся тяжелыми, и я засыпаю, наблюдая за танцем серебряных звездочек и маленьких синих птичек.

Мелодия тут же заиграла в моей голове. Словно мамин голос лился отовсюду, наполняя дом лаской и любовью. Кажется, даже солнце начало светить ярче, напоминая мне о теплой улыбке. Мурча под нос старую песенку, я схватила щетку и спустилась на первый этаж. Ковров в доме достаточно много, а значит, будет, чем заняться  ближайшие пару дней. Все время, пока я начищала самый большой ковер, мачеха недовольно сновала из комнаты в комнату.

—Что ты все бормочешь?! — Рявкнула она, спустя какое-то время. — Я так мало работы даю, что остается время для пения?

—Нет, просто не хочу работать в тишине, — описывая щеткой очередной полукруг, буркнула я.

—Значит, силы остаются? Хорошо. Тогда…чтобы к вечеру весь первый этаж был готов. И ковры, и пыль, и окна, и в особенности…гостиная.

—Это невозможно! Я не успею, сейчас даже не утро!

—Не смей перечить мне! — Тяжелая рука с глухим шлепком опустилась на мою щеку. В ушах зазвенело, отрезвляя. Она подняла на меня руку…впервые.

Словно ничего не произошло, мачеха подняла юбки и прошла мимо.

—Не успеешь к вечеру, из дома выставлю, — бросила она, захлопывая дверь в свою драгоценную комнату.

Сильные не плачут, но, черт, как же я устала быть сильной! Моя вера в добро утратила последний осколочек. Он скатился по щеке и разбился о пол, оставляя мокрый след. В моем собственном доме меня унизили, растоптали. Я чувствую себя каким-то мусором, который можно пнуть, на который можно наступить…и можно выбросить. Всхлип разодрал грудь, сдавливая ребра жгучими кольцами. Это просто невыносимо. Я не могу так больше! Нельзя так с людьми, они же не собаки! Ненавижу их всех! Не-на-ви-жу!