Зов гнили.

Слепая топь.

Зов гнили.

Часть первая.

Пока нечисть жива — всё тлен.

Глава первая.

Слепая топь.

Я распахнул глаза от удушливого запаха пригоревшей каши, ударившего в ноздри. Сон слетел мгновенно, сознание прояснилось быстро.

Тело слушается, а мысли ворочаются с привычной ясностью, не замутнённые вчерашним хмельным мёдом. Я сел на лавке, свесив босые ноги на прохладный пол, и натянул порты из грубого полотна.

Глаза забегали по горнице: от закопчённого устья печи к прялке в углу, затем скользнули по тёмным половицам. В дальнем углу я заметил клубок льняной ткани. Наклонившись, я нашарил рубаху и натянул её через голову, расправляя складки.

— Встал уже? — голос за спиной заставил меня замереть.

Из-за печи вышла Вера. Она широко и любовно улыбается, глядя на меня с нежностью, и щёки её горят румянцем.

Это плохо. Очень плохо.

Я коротко кивнул, не оборачиваясь, и направился к двери. Вера стоит столбом, загораживая мне путь. Опершись плечом о косяк, она преградила дорогу.

— Куда ж ты собрался-то? — спросила она тихо.

— Сама знаешь, — бросил я, стараясь не встречаться с ней взглядом.

— Может, хватит уже? Набегался... — в её голосе прозвучала надежда.

— Пока нечисть жива, всё остальное — тлен, — отрезал я сухо.

Её пухлое лицо потемнело, огромные голубые глаза наполнились слезами. Я не выдержал и едва коснулся кончиками пальцев её румяной щеки. — Не надо...

— А может, не надо было мне под юбку лезть? — зло выплюнула она, сбрасывая мою руку.

Я опустил ладонь. Устало вздохнул. — Ты сама была не против, Вера. А я тебе ничего не обещал.

Поток горьких слёз уже не остановить. Она всхлипнула, а я почувствовал глухую тоску. Мы молчали несколько долгих мгновений, пока она, наконец, не скрылась в глубине горницы. Я же беспрепятственно вышел во двор.

Солнечный свет ослепил лишь на секунду. Следом сокрушительный кулак обрушился на моё лицо. Голова с хрустом мотнулась в сторону.

— И тебе не хворать, Алексий, — процедил я сквозь зубы, сплевывая кровь.

Передо мной стоит здоровенный детина — Богомир. Его густые чёрные брови сошлись на переносице, а широкие ноздри раздуваются так широко, что готовы втянуть весь летний воздух. Он снова занёс свой кулачище-молот для удара, но я ловко уклонился.

— Я не хочу драться! — пятясь назад, я лихорадочно шарил глазами по земле в поисках чего-нибудь тяжёлого.

Богомир оскалился: — Так и не дерись, ляг просто. А я буду тебя бить.

Хорошо придумал, ничего не скажешь!

— Ты сестру мою обидел, вот и отвечай перед ликом Волоса! — проревел он, делая шаг вперёд.

Я вновь увернулся от его размашистого удара и краем глаза увидел деревянное ведро с парным молоком.

— Сказать по правде, я её не обижал, — крикнул я, хватая ведро. — Более того, прошлой ночью она кричала не от боли, а от удовольствия!

Богомир взревел и ринулся на меня.

Я швырнул ведро ему навстречу. — Лови!

Молоко плеснуло во все стороны. Инстинктивно вытянув обе руки, чтобы поймать снаряд, гигант на мгновение потерял равновесие. Этого мне и хватило. Я сорвался с места, одним прыжком оказался возле своего жеребца, вскочил в седло и что есть мочи погнал его в глубокую чащу леса.

Солнечный свет пробивается сквозь густые кроны вековых деревьев не единым потоком, а отдельными, ослепительными копьями. На мшистой подстилке и траве эти лучи образуют живой, постоянно меняющийся узор из света и тени. В этих ярких пятнах танцуют пылинки и мошкара, а там, куда свет не достаёт, царит прохладная, бархатная тьма.

Лес полон звуков. Где-то высоко, в зелёной гущине листвы, раздаётся звонкая, переливчатая трель зяблика. Ему вторит монотонное «ку-ку», доносящееся издалека. Слышно мерное, усыпляющее гудение шмелей, которые деловито облетают цветы дикой малины.

Эту идиллию разорвал резкий, сухой треск сломанной ветки. Кто-то шёл по моим следам. Я зло ударил пятками по бокам коня, но не успел он сделать и десятка шагов. Путь преградила тёмная фигура — человек в глубоком капюшоне, словно выросший из-под земли.

Жеребец захрипел, вставая на дыбы с диким ржанием и, сбросив меня на траву, умчался прочь, ломая кусты.

— Вот же пекло! — выругался я, чувствуя, как горит ушибленное плечо.

Шаги незнакомца приблизились, хрустя прошлогодней листвой. Одним слитным движением я выхватил из голенища сапога клинок и вскочил на ноги, принимая низкую боевую стойку. Тело сработало само, годы тренировок взяли верх над секундной растерянностью.

Однако преследователь остановился в нескольких саженях от меня и медленно поднял руки, показывая пустые ладони.

— Ты Бурый? — его голос ровный, без тени страха.

Я прищурился, крепче сжимая рукоять ножа. — Смотря, кто спрашивает.

— Эгор моё имя, — представился он. — Моя деревня нуждается в твоих услугах.

— Я бесплатно не работаю, — отрезал я, не меняя стойки.

Эгор едва заметно усмехнулся уголком губ.

— На поясе у меня увесистый мешок златников. Коли сам посмотришь, али разреши достать?

— Доставай, — разрешил я, не сводя с него глаз.

Он действовал нарочито медленно, чтобы не спровоцировать меня. Отвязав от пояса тяжёлый кожаный кошель, бросил его к моим ногам. Мешок глухо стукнул о землю. Я наклонился, поднял его. Вес приятно оттянул руку. Такой платы было более чем достаточно за любую работу.

— Сработаемся, — кивнул я, наконец расслабляя плечи. — Что за нечисть беснуется в твоих краях?

Сумерки сгустились быстро, превратив лесную чащу в переплетение чёрных теней. Ночью идти было бы безумием — именно в эти часы нечисть обретала полную силу. Мы нашли укрытие в неглубоком овраге, надёжно скрытом от чужих глаз густыми, поникшими ветвями старых берёз и раскидистых сосен. Здесь и решили заночевать.

Я сижу у небольшого, но жаркого костра, наблюдая, как пламя жадно лижет сухие поленья. Эгор молчит. Я не тороплю его. За годы своей службы я выучил один простой урок: если человек хоть раз видел истинное лицо тьмы, слова застревают в горле, словно комок прелой листвы. Рассказать об этом — значит заново пережить тот ужас, услышать скрежет когтей по дереву и утробное рычание в темноте. Это бремя каждый нёс в одиночку, пока не находил того, кому можно доверить свою ношу.