Зов онгона

Пролог

Сотни тысяч оборотов солнца назад

Ундэс стоял посреди степи, залитой кровью. Горе и отчаяние гнули его прежде сильную и несгибаемую спину к земле, пропахшей железом и пеплом. Он устал. Раз за разом объединяя племена в одно, призывая сражаться за свободу, он вел их к погибели. Так случилось и в этот раз. Тот, кто прежде был другом — пришел с железом и черным иссушающим дыханием. Тот, кто прежде благоговел перед жизнью — теперь пировал бывшими соплеменниками, считая, что это даст ему большей силы, чем есть. Тот, кто собирался закрыть прореху и не пустить чернь в родную степь — стал ее верным слугой. И Ундэс уже не знал, как оправдать надежду людей, поверивших в него.

— Мой главный враг и мой лучший друг стоит, как поверженный, на коленях, — раздался у него за спиной громогласный голос. Раньше в этом голосе звучали смех и любовь, сейчас — лишь выжженное пепелище и ни капли теплоты.

— Нугай, — Ундэс с усилием выпрямил спину и поднялся. Тело, изнуренное битвами, еле держалось на ногах. Но он не мог позволить насмешек тому, кто когда-то был его другом, — ты решил снова встать на путь, указанный духами?

— Духами? — Нугай расхохотался. Но этот смех не был смехом того, кто пас вместе с Ундэсом коз в детстве и собирал под одними знаменами племена в юности. В этом смехе бушевали гром и молнии, грозящие обратить любого, кто встанет против, в горящую головешку. — Помогли тебе твои духи выиграть хоть одну битву? Твои люди трупами усеивают степь от этих гор и до южных, в то время как мои только крепнут на вашей крови и мясе. И ты все еще веришь в духов?

Нугай цокнул языком и, расправив плечи, огляделся. Степь, еще недавно цветущая, представляла собой печальное зрелище. Травы были вытоптаны лошадьми и покрыты кровью. Она застыла на земле чернеющими пятнами. Тут и там валялись стрелы, обломки луков и прочего оружия. И головы. Отрубленные головы чьих-то отцов, мужей и сыновей.

— Не переживай, друг мой, — вдруг хохотнул Нугай, — скоро ночь трех лун. Время, когда чернь дарует мне на три дня черное дыхание. И тогда твоя степь станет чище — никаких трупов, только черепа и кости, и то, если повезет.

Ундэс содрогнулся от ужаса и омерзения. Он помнил еще, что такое это черное дыхание, когда от одного только выдоха Нугая и его приближенных все, чего этот выдох коснется, превращается в труху без права на выживание.

— Почему я до сих пор жив? — смиренно спросил Ундэс.

— Потому что ты мой друг? — удивленно поднял бровь Нугай. — Или потому, что чернь требует себе новое тело. Переходи на мою сторону, — вдруг горячечно зашептал он, и жгучие глаза его заблестели, — переходи, и мы снова будем вместе, как раньше, манай ахыг (прим.: мой брат ).

— Никогда.

И это слово упало между ними, как камень. Нугай сразу же отстранился и только хмыкнул в ответ.

— Тогда в следующий раз спасения не жди, — бросил он холодно, словно Ундэса для него больше не существовало, и развернулся в сторону гор. А Ундэс стоял и смотрел вслед тому, кто недавно был его другом, старшим братом, его семьей. И Сердце разрывалось в клочья.

— Как мне остановить его?! — упав на колени, выкрикнул он в синее небо, безразлично взирающее на него свысока. Пальцы больно впились в землю, оставляя на ней глубокие борозды.

«Мы поможем тебе, если ты готов принять помощь», — вдруг услышал он незнакомые голоса. Они двоились, троились, звучали где-то внутри него, и это пугало не меньше, чем Нугай.

— Кто вы?

Вдруг воздух перед ним зарябил и впереди появились словно сотканные из ничего фигуры. Две женские и две мужские.

— Мы духи этих земель. Вы зовете нас землей, водой, огнем и воздухом. И мы поможем тебе, человек.

Ундэс бросил короткий взгляд на сломанный щит и труп мальчишки, что только два оборота солнца назад прошел инициацию… И кивнул. Сил на слова у него не осталось. Но духи поняли его.

— Тогда тебе надо в Колыбель. Зови нас, как дойдешь.

И фигуры, снова подернувшись рябью, растаяли, будто их и не было.

Следующие несколько дней Ундэс провел в пути к священной горе, которую в народе называли Колыбелью. У всех племен, собранных Ундэсом под единым знаменем, считалось, что там место силы. Женщины, которые не могли зачать, поднимались на вершину, чтобы омыться в водах горных озер. Женщинам, которые не могли разродиться — давали настойку трав, собранных в Колыбели. Мужчины же проходили в горах инициацию. Говорили: «Если выживешь и справишься с трудностями, что преподнесут тебе духи Колыбели — значит, готов встать рядом с остальными воинами».

На вершине Ундэс оказался, когда на небо выкатились три луны. По коже от озноба и предчувствия неотвратимой беды пошли мурашки. Ундэс знал — сегодня Нугай снова отправится туда, где нет ничего, кроме черноты. Когда-то любопытный и любознательный, Нугай хотел выяснить, что там, где заканчивается мир. Выяснил. И теперь воины гибнут, как мухи, поверженные его силой и силой его дыхания.

— Ты добрался.

Воздух снова пошел рябью. Обессиленный, Ундэс опустился на землю и прикрыл глаза. Он не знал, что его ожидает, и не хотел знать. Впервые ему показалось, что он слишком много взвалил на свои плечи. Люди умирают, степь захлебывается в крови, и нет этому конца и края. Долго ли еще он сможет удерживать Нугая в степи, не пускать его дальше? Да и стоит ли это жизней ни в чем не повинных воинов? Ундэс не знал.

— Подойди к озеру, что под знаком семи старцев, — проговорил один из духов, — и опусти туда обломок своего щита.

Ундэс, не найдя в себе сил подняться, пополз к озеру на животе, цепляясь онемевшими пальцами за землю. Холодная и жирная, она неприятно липла к рукам, забивалась под ногти, комьями летела в лицо. Оказавшись около озера, Ундэс двумя руками опустил в воду сердцевину от щита, которую сохранил в память о погибших, и почувствовал, как слабость отступает.

— А теперь дай мне сделать свое дело, — произнес дух и, пройдя сквозь Ундэса, вошел в озерные воды.