Зов Реки

1.

By the river, through the summer

I waited patiently

You would promise, with all your power

To come and rescue me

To come and set me free

Stu Larsen "By the River"

   Над бурым ковром зимнего леса, над редкими огнями Старой дороги, над дамбой, перекрывшей русло реки, парил черный гриф.

     Остров крепко спал перед рассветом. Спали Город, Нижняя трасса и крошечные сёла, разбросанные в долинах. Спало Ущелье Кожевников. Когда-то, - когда грифа еще не было, по главной гряде Острова сполз в море ледник. Вместе с ним от горного массива откололись два брата-близнеца. Два известняковых отторженца застыли навеки посреди Острова, закрывая могучими спинами ущелье Табана-Дере, - узкий, мрачный коридор меж ними . На плато одного из отторженцев спал мертвым сном Кермен -древний пещерный город. На другом - протянул к небу пять каменных пальцев менгир, - алтарь скельцев, храм кровожадного Тавра.

   Поток теплого воздуха поднимал грифа все выше над лесом. Гриф прищурился, всматриваясь в тонкую полосу света между водой и небом. Но горизонт захватили черные тучи. Они давили на волны, заталкивая в море непослушное солнце. К ночи быть грозе.

   Гриф посмотрел вниз, в овраг. И не увидел собственной тени. Овраг поглотил её. Гриф подумал, что его самого тоже нет. Есть ветер, есть воздух, есть туман над ущельем. А его самого - нет.

    Чтобы развеять морок, гриф звонко крикнул. Он не боялся спугнуть добычу. Ночные звери уже попрятались в норы. Дневные - еще не проснулись.

   Эхо птичьего крика прокатилось по ущелью и разбилось о стены древней купели. Тонкая струя пара вырвалась сквозь зазор в поросшей мхом крыше.

    Гриф снова крикнул, - на этот раз приветствуя сытный ужин. Тот, кто находился внутри, был большим, теплым и, скорее всего, довольно вкусным.

   Черный гриф сложил крылья и спланировал вниз, на крону старого бука.

   Теперь надо ждать.

  Чутье падальщика никогда не подводило. Хотя, сегодня утром ждать было невмоготу, а есть хотелось до ломоты в крыльях.

***

    Есть хотелось до ломоты в костях. Впрочем, кости и без того ломило каждую ночь. В эту зиму Теодор не смог вывести сырость из кельи. Ни прозрачные заслоны на окнах, ни одежда из хитроумной ткани, ни походная печка - подарок Медведя, ни чаши с солью, расставленные по углам не помогали. К утру борода все равно покрывалась инеем.

    Теодор посмотрел в воду, - на длинные, крепкие ноги, твердый живот со шрамом, полосу черных волос, сбегающих от пупа туда, где когда-то жил огонь. Порой этот жар доставлял немало хлопот. Много веков назад, когда Тео еще был обыкновенным краткожилом, юным послушником в монастыре, его учили укрощать стыдный жар. Науку смирения вбивали розгами, посыпали солью, умервщляли постом, умащали благовониями. Тео не понимал, - зачем. И, только попав на Остров, только после того, как погиб Брат Альберт, только после того, как зов оказался сильнее обетов, - только тогда, на краю обрыва, Тео кое-что уразумел. Например, про то, как опасен огонь вожделения. И как трудно его укротить.

-Ничегошеньки ты не понял, - вздохнул в его голове Доктор

-Тебе хорошо говорить, - усмехнулся Тео, - в твоем старом теле вообще огня не было. А с этим - одни проблемы.

- Не наговаривай, а?! Хорошее тело! Ни голода не боится, ни холода, ни клопов, ни вшей, - возмутился Пастух. И, вздохнув, добавил, - Жаль будет расставаться.

- Как говорят в наших краях: "Каждый день ходит кувшин за водой, но однажды его ручка остается в руке" - изрёк Рядовой.

- Это не твои слова, - возразил Тео, - так говорил Старик Али.

- Народная мудрость принадлежит всем, - буркнул Рядовой и умолк.

   Опять обиделся, - решил Тео. С наслаждением потянулся, зевнул до хруста. Тело наконец-то отогрелось, распарилось, сомлело. Вылезать не хотелось. Хотелось еще ненадолго задержаться в этой горячей пустоте. Отдать воде ночную усталость. Думать обо всем и ни о чем.

Кувшины... Сколько их было? Семь? Десять? Пятнадцать?

    Тео давно сбился со счета. Крестьяне, солдаты, рыбаки, купцы, беглые каторжники. Был даже один странствующий философ. Немыслимо гибкий, не смотря на преклонный возраст. Питался одними растениями, - что было Теодору, в принципе, на руку. Мясной суп водился в его миске реже, чем похлебка из корней подорожника. А еще философ научил Тео дышать. Очень медленно дышать. Находить свет в себе.  Но в голове философ не задержался. Из всех, сквозь кого Теодор прошел, из всех, чьи тела он принял, с ним остались только Доктор Хлебов, Безымянный Рядовой и Пастух Ильяс. Почему именно они, - Тео не знал.

В животе опять заурчало.Теодор сделал несколько медленных, глубоких вдохов.

   "Я в свете. Свет во мне. Я прохожу сквозь туман страхов, страстей и сомнений. Я выхожу к свету. Свет входит в меня". Молитва, которую придумал Брат Альберт. Главное, - она работала. Помогала находить свет. И даже притупляла голод.

    Тео запрокинул голову. Дал воде стечь с длинных волос на каменный пол. Поизучал трещины в крыше. Выводы были неутешительны: крышу тоже пора менять. Но с кем? В одиночку, - даже он не осилит. На крышу нужны руки нескольких спорых каменщиков. А в Скелях остались только Али с внучкой. И новый страж порядка. Как он там себя называет? А, Участковый. Молодой, с жестким голосом, но бледными, мягкими пальцами. Нет, этот вряд ли. Да и ни к чему чужака привлекать.

  - Али бы справился, - вздохнул Пастух Ильяс.

- Да, справился бы, - согласился Тео. - Но мы оба знаем, как сильно дрожат его руки и как мало видят глаза.

А девчонка, внучка Али? О ней и говорить нечего. Дурная наследственность отца-пьяницы. Слишком рано осиротела. Слишком рано начала водить отцовский мотоцикл. Слишком рано попробовала самогон.

Почему-то, при мысли о девчонке, в памяти всплыло другое лицо. Черные глаза, шелковые косы.