Зов тишины

Испытание тишиной

Настал день, которого я боялась с самого начала. «Основы контроля и взаимодействия с сущностью» проводили не в спортзале, а в специальном Зале Единения — круглой комнате с мягкими матами на полу и приглушённым светом. Здесь не готовили воинов. Здесь учились слушать. Для меня это был зал пыток.

Наставница, женщина по имени Илма с серебряными прядями в тёмных волосах и спокойным, глубоким голосом, объясняла теорию.
— Зверь — не враг и не раб. Он — голос вашей инстинктивной мудрости, ваша связь с древней силой. Сегодня мы не будем его будить. Мы попробуем ощутить его сон: дыхание, ритм, температуру. Его присутствие в тишине.

Меня бросило в жар. Тишина была моим проклятием. Что я могла ощутить в ней, кроме пустоты?

— Разбейтесь на пары. Сядьте спина к спине. Закройте глаза. Дышите в одном ритме. Попытайтесь почувствовать не только своё, но и эхо сущности партнёра. Не силу — качество. Огонь, землю, ветер, лёд.

Пары образовались быстро. Я осталась стоять одна, как маяк бесполезности. Илма мягко, но настойчиво направила меня к свободному месту рядом с девушкой, которая смотрела на пол. Мы сели спинами друг к другу. Я почувствовала тепло её тела и лёгкую дрожь — она тоже была латентной или просто боялась.

Я закрыла глаза, стараясь дышать ровно. Я ныряла внутрь себя, в привычную пустоту. «Ощути сон», — говорила Илма. Но как ощутить сон, который длится вечность? Я концентрировалась на дыхании, пыталась представить, что за грудной клеткой дышит что-то ещё. Больше. Глубже. Ничего. Только мои собственные лёгкие, наполняющиеся и опустошающиеся. Рядом девушка вздохнула, и её спина чуть прогнулась. От неё пахло страхом и мокрой вербой. Ничего звериного.

— Поменяйтесь партнёрами, — скомандовала Илма через несколько минут.

Новая пара. На этот раз ко мне подсел коренастый парень с уже проснувшимся зверем — от него исходило ощущение тёплой, сырой земли и терпения. Он фыркнул, когда мы соприкоснулись спинами, но подчинился. Я снова погрузилась в себя. И на этот раз я почувствовала. Не эхо его зверя, а его… нетерпение. Скуку. Лёгкое презрение ко мне, к этому упражнению, ко всей этой «тихой ерунде». Это было не сверхъестественное чувство. Это читалось в напряжении его мышц, в ритме его дыхания. Но это было что-то. Контакт.

— Неплохо, — тихо сказала Илма, проходя мимо. Её рука на миг легла мне на плечо. — Ты улавливаешь эмоциональный фон. Это начало.

Начало чего? Чувствовать, как меня презирают?

Третий раунд был предсказуем. Илма, движимая либо педагогическим принципом, либо скрытой жестокостью, сказала: «Винтерхольт, Майя. Ваша очередь».

Майя подошла с ленивой улыбкой. Мы сели. Её спина была прямой, сильной. От неё сразу потянуло волной тепла и сухого, колючего запаха полыни и горячего песка — запах её проснувшейся, нетерпеливой сущности.

— Ну что, Пустышка, — прошептала она так, чтобы слышала только я. — Давай «послушаем» друг друга. Я уверена, твоя тишина просто оглушительна.

Я закрыла глаза, стиснув зубы. Я пыталась отгородиться, создать стену. Но её присутствие было агрессивным. Оно давило. Я не чувствовала эха её зверя — я чувствовала саму её, её злорадство, её желание меня растоптать. И под этим — тёмный, жаркий ручеёк чистой, необузданной силы. Это было отвратительно и… завораживающе. Как стоять на краю действующего вулкана.

— Ну? — её шёпот стал громче, игнорируя правила занятия. — Что ты там слышишь, Винтерхольт? Тишину? Или… ничего? Просто вакуум, где когда-то была жизнь?

Я не ответила. Я концентрировалась на дыхании, пытаясь её игнорировать.

— Знаешь, что я чувствую от тебя? — продолжила она, и её голос стал ядовитым. — Холод. Могильный холод. Как будто твой отец забрал всё тепло рода с собой в могилу, а тебя оставил тут остывать. Жалко.

Слова, как лезвия. Я невольно вздрогнула. Она почувствовала это — её спина напряглась от удовольствия.

— Да, именно так, — прошипела она. — Ты — надгробие. Напоминание о том, что всё заканчивается. Думаешь, тебя здесь терпят из уважения к прошлому? Тебя терпят, как терпят урну с прахом на полке — потому что выбросить её кажется дурной приметой.

Яркая, белая вспышка ярости ударила мне в голову. Я резко оборвала медитацию, моё дыхание сбилось. Я хотела обернуться и врезать ей. Чем угодно. Но я была прижата к ней спиной, парализована этой позой, этой проклятой близостью.

И Майя почувствовала мою ярость. Её зверь отозвался. Её запах стал гуще, острее. Тёплый песок стал раскалённым, полынь — ядовитой. Давление в воздухе возросло. Она медленно, демонстративно, начала разворачиваться ко мне, её движения стали плавными, по-кошачьи опасными. Она нарушала все правила упражнения, но её переполняло желание довести меня до срыва, увидеть слёзы, доказать своё превосходство здесь и сейчас.

— Майя, — предупредительно сказала Илма, но в её голосе была неуверенность. Майя была сильной, её семья влиятельна.

И в этот момент с галёрки, где несколько старшекурсников наблюдали за занятием, раздался голос. Негромкий. Абсолютно спокойный. Но каждый слог был отчеканен, как монета, и нёс в себе вес неоспоримого авторитета.

— Статья четвёртая Устава Академии, пункт первый: «Любое занятие, направленное на развитие тонкого восприятия или контроль над сущностью, должно проходить в обстановке психологической безопасности. Любое умышленное действие, ведущее к эмоциональному срыву, панике или травме латентного студента во время такого занятия, приравнивается к физическому насилию и карается немедленным отстранением с последующим слушанием перед Советом Старейшин».

В зале повисла абсолютная тишина. Даже дыхание замерло. Все головы повернулись. На верхней ступени амфитеатра, прислонившись к колонне, стоял Кай. Он не смотрел на Майю. Он смотрел на наставницу Илму. Его лицо было бесстрастным, но янтарные глаза горели холодным, абсолютно ясным огнём. Он не угрожал. Он цитировал закон. И в этом была страшная сила.

Майя замерла на полпути. Её лицо исказилось от бешенства и паники. Она знала, что он прав. И знала, что он, наследник, не побоится довести дело до Совета.