Звенислава. Остров белой воды.

Глава 2.

Глава 2

Дом принимал её неохотно.
Слава заметила это сразу — ещё до того, как начала всерьёз осматривать теремок. Вещи здесь стояли не так, как ставят для жизни, а так, как оставляют, когда уже не ждут будущего. Сундук у стены — перекошенный, но закрытый. Стол — протёртый до серых прожилок, будто его не мыли, а стирали вместе с надеждой. Лавка — с трещиной, аккуратно замазанной глиной. Окна — маленькие, мутные, пропускающие свет неохотно, словно сомневались, стоит ли вообще что-то освещать.
Слава ходила медленно, почти методично, заставляя себя смотреть на всё как на объект анализа, а не как на приговор.
Работа. Просто работа, — повторяла она про себя. — Если начну думать, где я и почему — испугаюсь. А бояться сейчас нельзя.
Запахи были резкие: сырое дерево, дым, старая ткань, что-то кислое, въевшееся в стены. Дом давно не проветривали по-настоящему. Он жил на последнем дыхании прежней хозяйки и явно не понимал, что теперь в нём будет по-другому.
Слава остановилась у окна, провела пальцем по подоконнику — пыль осталась под ногтем. Она поморщилась.
— Ладно, — тихо сказала она. — Начнём с малого.
Защитная реакция включилась сама. В XXI веке она называлась «переключиться на задачу». Здесь это называлось выжить.
Она попросила Ивана принести всё, что связано с хозяйством: ключи, описи, старые списки, любые бумаги. Иван ушёл, кивнув с таким видом, будто боялся, что если не выполнит поручение быстро, хозяйка исчезнет, как и появилась.
Слава тем временем вышла во двор.
Двор был… уставшим. Забор местами провалился, калитка держалась на честном слове, земля была вытоптана до твёрдости камня. Слева — покосившийся сарай, справа — баня, старая, но крепкая. Слава подошла к бане, положила ладонь на стену. Дерево было тёплым — значит, топили недавно.
Баня есть. Это плюс. Огромный плюс.
Она медленно обошла теремок кругом, отмечая в голове всё, что требовало внимания: крышу — латать, крыльцо — менять, окна — расширять, если получится. Дом был небольшим, но не безнадёжным.
— Жить можно, — пробормотала она. — С натяжкой, но можно.
Дальше — деревенька. Вернее, то, что от неё осталось.
Пять домов. Четыре — пустые, с проваленными крышами, выбитыми окнами, перекошенными дверями. Один — жилой. Из трубы шёл дым. Слава остановилась посреди этого «поселения» и огляделась.
Это не деревня, — подумала она. — Это кладбище домов.
Мысль о том, чтобы всё это снести, пришла сразу — не из жестокости, а из расчёта. Земля здесь хорошая, место — стратегическое, а эти гнилушки занимают пространство и тянут энергию вниз.
— Снесём, — сказала она вслух. — И построим нормально.
Слово «коттеджи» она мысленно произнесла и тут же усмехнулась.
— Ладно, не коттеджи. Но жить по-человечески.
Подростки — парень и девчонка — стояли поодаль, делая вид, что заняты делом, но явно наблюдали за ней. Слава поймала их взгляды и кивнула.
— Как вас зовут?
Парень сглотнул.
— Я… Ярем, барыня.
— А я — Милена, — тихо сказала девчонка.
Имена. Запомни, — приказала себе Слава.
— Хорошо, — сказала она спокойно. — Сегодня просто уберём мусор. Без геройства. Что можно — вынести. Что совсем развалилось — оставить. Я потом скажу.
Они кивнули с облегчением. Не крик. Не приказ «сейчас же». Просто задача.
Слава вернулась в дом, где Иван уже раскладывал на столе бумаги.
— Вот, барыня. Всё, что нашли.
Она села. Это было её место. Стол, бумаги, порядок из хаоса.
Документы были в разном состоянии: часть — аккуратно сложены, часть — в беспорядке. Она сразу поняла, что Пелагея Дмитриевна, несмотря на всю сломанность своей жизни, пыталась держаться. Где-то подчёркнуто, где-то записано кривым почерком.
Слава читала медленно. Земли. Границы. Лес. И вот тут она замерла.
Лес.
Большой. Не ухоженный, но огромный. Дрова. Строевой лес. Потенциал. И ответственность.
Лесничий, — отметила она мысленно. — Нужен обязательно. Иначе всё растащат.
Дальше — финансы. Она пересчитала слитки ещё раз. Украшения перебрала внимательно: старые, тяжёлые, без вычурности. Родовые. Их продавать она не хотела — не из сентиментальности, а из стратегического расчёта. Это был резерв. Последний аргумент.
Потом — списки крепостных.
Четыре живых имени. И длинный перечень тех, кто ушёл — кто в смерть, кто в чужие руки.
Слава отложила листы и закрыла глаза.
— Пап, — пробормотала она, — вот тут твои подорожники не помогут.
Она вспомнила разговоры за столом. Про травы. Про чистоту. Про то, что иногда самое простое — самое действенное.
— Ладно, — выдохнула она. — Будем делать, что можем.
Дальше — быт. Гардероб.
Слава открыла сундук Пелагеи Дмитриевны. Вещей было мало. Старые сарафаны, застиранные рубахи, тёплая понёва. Всё тёмное, всё будто заранее приготовленное для старости.
— Ну уж нет, — сказала Слава вслух.
Она перебрала ткань, прикидывая, что можно переделать. Рукава — убрать, сделать удобнее. Подол — укоротить, чтобы не путаться. Цвета — оставить, но привести в порядок.
Я должна выглядеть достойно, — подумала она. — Не богато. Достойно.
Она подошла к маленькому зеркалу — мутному, искажённому — и заплела волосы в косу. Волосы были густыми, тяжёлыми, но неухоженными. Рука привычно потянулась к мысли: обрезать. И тут же остановилась.
— Нет, — сказала она себе строго. — Не сейчас. Сначала порядок, потом радикальные меры.
Днём она снова вышла к людям. Помогла таскать доски, отдала несколько простых распоряжений, не повышая голоса. Просто была рядом. И этого оказалось достаточно, чтобы работа пошла.
К вечеру список в её голове разросся до угрожающих размеров.
Кузнец. Обязательно.
Плотник.
Каменщик.
Фермер.
Садовник.
Лесничий.
Зерно.
Скотина.
Дрова. Зима.
Она устало потерла лицо.
— Божечки… — пробормотала она. — Да тут целый мир поднимать.
Но страха уже не было. Было напряжение. И странное, почти забытое чувство — нужности.
Вечером её снова накормили ухой. Сели все вместе. Она слушала, как говорят старики, как подростки осторожно смеются, и вдруг поняла: это и есть точка, с которой начинается жизнь.
Не романтичная. Не сказочная. Настоящая.
Когда она легла спать, мысли всё ещё крутились.
Завтра — базар, — решила она. — Людской ресурс нужен срочно.
Она закрыла глаза.
— Справимся, — сказала она темноте. — По шагам. По договору. По уму.
И впервые за всё это время почувствовала не одиночество, а ответственность.