Звенислава. Остров белой воды.

Глава 3.

Глава 3

Утро в этом мире начиналось не с будильника и не с кофе — оно начиналось с холода, который пробирался под кожу так уверенно, будто имел на это законное право.
Слава — Звенислава, как ни крути — проснулась ещё до того, как в доме зашевелились остальные. Её разбудила тишина: плотная, влажная, с шорохом озера где-то там, за стеной, и с потрескиванием старых досок, которые жили своей жизнью и не собирались подстраиваться под чьи-то нервы.
Она лежала, смотрела в потолок и пыталась поймать тот самый миг до мыслей, когда ещё можно было притвориться, что всё — сон. Но мысли уже стояли у кровати, как приставы: «поднимайся, гражданка, у нас тут дел».
Слава села, подтянула на себя грубую рубаху, которую вчера переделала, и замерла на секунду, прислушиваясь к себе.
Страшно. Да.
Страшно было не «остров появился» — это мозг ещё мог записать в разряд «невозможное, потом разберём». Страшно было другое: что ей придётся выйти к людям, которые смотрят иначе, говорят иначе, живут иначе и — самое неприятное — считают иначе. Не в смысле арифметики. В смысле ценности человека.
Не думай. Делай, — приказала она себе.
Это и была её защита: кинуться в работу, чтобы не дать страху расползтись по венам.
Она подошла к маленькому мутному зеркалу. Чужое лицо опять ударило в глаза — не уродливое, но измученное, будто человек долго жил с мыслью, что ему ничего не положено. Под глазами тени, кожа сухая, губы бледные. Слава посмотрела на себя пристально и неожиданно зло.
— Ну что, красавица… — тихо сказала она. — Дожила. Теперь будем вытаскивать тебя за шкирку.
Она заплела волосы в косу — быстро, туго, привычно. Волосы здесь были хорошими, густыми, только запущенными. И это было почти обидно: природа дала, а жизнь отняла.
Одежда… Одежда была отдельной трагедией. Слава перебрала то, что осталось от Пелагеи Дмитриевны: тёмное, грубое, старое. Она выбрала самое приличное — переделанный сарафан, который вчера укоротила и сделала удобнее, и рубаху, которую подтянула по плечам, чтобы хоть немного сидело по фигуре.
— Я не на бал, — пробормотала она. — Я в город. По делам. Но если я буду выглядеть, как тень покойницы, меня там съедят и даже не поперхнутся.
Она бросила взгляд на сундук с металлом и украшениями. Сердце неприятно ёкнуло. В Москве она держала деньги на карте, и максимум, что её волновало, — курс. Здесь деньги были тяжелыми, осязаемыми. Их можно было украсть, отобрать, потерять, и никто не напишет тебе «поддержка банка».
Слава тихо выдохнула и позвала Марфу.
Марфа появилась быстро — будто не спала, а дежурила возле двери, ожидая приказа.
— Ты пойдёшь со мной, — сказала Слава. — Мне нужны твои знания. Где что, кто кто. И язык. А ещё…
Она перевела взгляд на Милену и Ярема, которые уже стояли в проходе, пытаясь быть незаметными.
— Милена, Ярем — тоже. Они быстрые, глаза острые. Иван остаётся. Дом и остров без мужчины не оставляем.
Иван хотел что-то сказать, но Слава подняла ладонь.
— Это не обсуждается. Ты нужен здесь. Пока нас нет, ты — голова.
Иван, крепкий старик с руками, которые помнили тяжёлую работу, кивнул, но на лице у него мелькнуло беспокойство. Он понимал цену городским дорогам.
— Барыня, — осторожно сказал он, — люди разные там…
— Я знаю, — отрезала Слава. И добавила, уже спокойнее: — Потому и беру Марфу. И детей.
Марфа перекрестилась, но ничего не сказала. Слава заметила этот жест и не стала комментировать. В этом мире люди держались за то, что им давало ощущение опоры. Пусть.
Перед выходом Слава открыла сундук и достала металл.
Медь — всю. Мелочь нужна будет постоянно. Серебро — пять слитков. Золото — пять. Она завернула их в плотную ткань, спрятала под одежду, ближе к телу, и машинально проверила: сидит ли туго, не звенит ли, не видно ли.
Я уже похожа на контрабандиста, — мрачно подумала она. — Только вместо кокаина — собственная заначка на выживание.
Марфа наблюдала и молчала, но в глазах читалось: «барыня умная». Или: «барыня странная». Возможно, оба варианта.
К лодке они вышли ещё в утреннем тумане. Озеро было белое, холодное, с блёклым сиянием на воде. Остров за спиной казался темнее на фоне рассвета — как сгусток земли, который упрямо держится среди воды.
Слава оглянулась.
— Сиди тихо, — сказала она острову. — Я вернусь. И попробуй только исчезнуть.
Сказала — и сама усмехнулась. Отлично. Уже разговаривает с землёй. Следующий шаг — грибам жаловаться.
Лодка мягко ткнулась в берег. Дальше — дорога.
Она ожидала увидеть «грязь и страдания» — потому что так устроен мозг современного человека: либо романтизация прошлого, либо ужас. Реальность оказалась сложнее. Люди на дороге были разные. Кто-то худой, кто-то крепкий. Кто-то в латаном, кто-то в добротном. Женщины с корзинами, мужчины с телегами. Дети — босиком, но живые, шумные. Кто-то смеялся. Кто-то ругался. Кто-то просто шёл.
Марфа шла рядом и, как и обещано, была не просто проводником — была переводчиком мира.
— Барыня, — тихо сказала она, когда они приблизились к первым домам, — вы… не смотрите в глаза всякому. И не улыбайтесь слишком. И не спорьте громко.
— Почему? — спросила Слава, стараясь говорить ровно.
Марфа чуть сжала губы.
— Городские любят цепляться. Увидят слабость — нажмут. Увидят слишком много уверенности — обозлятся. Надо ровно. Как вы умеете, барыня… ровно.
Слава посмотрела на Марфу внимательнее.
— Ты умная, — сказала она.
Марфа смутилась.
— Жизнь учит.
Город вырос перед ними не сразу. Сначала запахи. Потом шум. Потом — толпа.
И вот тут Слава поняла, что она в прошлом не «в теории», а в реальности.
Запах ударил в нос, как пощёчина.
Дым. Навоз. Пот. Кислая капуста. Рыба. Кровь. Горячий хлеб. Сладость мёда. Горечь пряностей. Мокрая шерсть. Кожа. Сырая доска. И всё это — одновременно, слоями, густо, так, что у неё на секунду закружилась голова.
Слава остановилась. Марфа тут же подтолкнула её локтем, почти незаметно.
— Не стойте, барыня. Тут толкнут и не заметят.
— Поняла, — выдохнула Слава и пошла.
Пошла — и одновременно смотрела во все стороны, как человек, который попал в живую картину. Здесь не было аккуратных витрин. Здесь были ряды, лавки, прилавки, деревянные столы, мешки, корзины, кадки. Торговцы кричали так, будто если не крикнешь — умрёшь с голоду.
— Рыба! Рыба свежая!
— Мука! Мука белая!
— Соль! Соль!
— Полотна! Полотна добрые!
— Горшки! Глиняные горшки!
— Лук! Лук сладкий!
Толпа бурлила. Люди не измождённые — нет, многие были крепкими, с румянцем на щеках, с силой в руках. Здесь жизнь была тяжёлая, но не обязательно обречённая. И это было даже обидно: значит, можно жить. Просто не всем.
Слава поймала себя на том, что смотрит на руки. На ноги. На лица. На одежду. На то, как женщины покрывают головы, как мужчины держатся. В Москве всё было стилизовано: «исторические реконструкции», «фестивали». Здесь это было обычной жизнью.
И страшнее всего было то, как быстро мозг начинал адаптироваться.
Не смей привыкать так быстро. Ты ещё должна удивляться, — одёрнула она себя.
— Сначала — ростовщик и ратуша, — напомнила Марфа. — Как вы и сказали.
Слава кивнула. Ей нравилось, что Марфа держит рамку. Здесь очень легко было потеряться.
Дом ростовщика был низкий, тёмный, с тяжёлой дверью. Внутри пахло свечами, старой бумагой и чем-то кислым — как в помещении, где деньги лежат дольше, чем люди живут.
Ростовщик сидел за столом, пальцы у него были быстрые, а глаза — ещё быстрее. Он посмотрел на Славу и моргнул так, будто увидел не то, что ожидал.
— Хозяйка с острова… — протянул он.
Слава держала лицо ровно. Внутри — колючее напряжение.
— Я вступаю в наследство, — сказала она спокойно. — Документы.
Она положила бумаги на стол. Ростовщик пролистал, поцокал языком.
— Пелагея Дмитриевна, значит… — сказал он, не поднимая глаз. — Уплатила долги, да померла. Жаль. Хорошо платили.
Славу передёрнуло от фразы «хорошо платили», но она не дала эмоции выйти наружу. Здесь эмоции — слабость.
— Оброк и налоги уплачены? — спросил ростовщик сухо.
— Уплачены, — ответила Слава и указала на отметки.
Он прищурился, будто проверял не бумаги, а её саму.
— За крепостных налог хозяин платит, — сказал он наставительно. — Коль помрёт человек — всё равно платишь. Не забудь, хозяйка.
— Я умею считать, — отрезала Слава ровно. — И читать тоже.
Ростовщик усмехнулся, но не зло. Скорее заинтересованно.
— Умная? — спросил он.
— Упёртая, — ответила Слава. — Давайте к делу.
Он попытался намекнуть на «ускорение», на «пошлину сверху». Слава подняла бровь так, как поднимала их в Москве на переговорах, когда партнёр начинал юлить.
— Вы хотите, чтобы я дала вам лишнее за то, что вы обязаны сделать по закону? — спросила она мягко, даже ласково.
Ростовщик замолчал на секунду. Потом кашлянул.
— Не обязаны, хозяйка… просто… принято.
Слава улыбнулась, но в улыбке не было тепла.
— У нас на острове тоже будет «принято». Но по-другому.
Ростовщик снова посмотрел на неё внимательнее. И, что было приятно, перестал давить.
В ратуше было людно и шумно. Писцы, челобитные, люди, которые спорили, перекрикивали. Слава слушала, как говорят про налоги, про повинности, про земли. И каждый раз, когда она хотела открыть рот и сказать: «да вы что, это же неправильно», Марфа тихо касалась её рукава.
Не сейчас.
Слава подписала то, что нужно. Получила подтверждение. И только когда вышла на улицу, вдохнула холодный воздух и поняла: официально она — хозяйка.
Чувство было странное. Не радость. Скорее тяжесть.
— Всё? — спросила Марфа.
— Всё, — ответила Слава. — Теперь базар.
И вот теперь — базар по-настоящему.
Они вошли в ряды, где торговали едой. Здесь было ещё громче, ещё плотнее. На прилавках лежали рыбины с глазами, которые смотрели прямо в душу. Мясо — красное, сырое. Кровь стекала в желобки. Женщины спорили за цену, ругались, смеялись.
Слава шла и всё время ловила себя на том, что морщит нос. Запахи здесь не были красивыми. Они были настоящими. И ей приходилось учиться дышать иначе — неглубоко, как будто экономила кислород.
— Соль сначала, — сказала она. — Без соли мы сдохнем. Простите.
Марфа кивнула.
Соль продавали в мешочках. Продавец — толстый, с красным носом — сразу попытался поднять цену, увидев «барыню».
— Для вас, госпожа, товар дорогой, — объявил он.
Слава посмотрела на него так спокойно, что он сам на секунду сбился.
— Для меня товар обычный, — сказала она. — Дорогой он будет, если вы мне сейчас докажете, что соль у вас особенная, из слёз ангелов.
Толпа рядом хихикнула. Продавец нахмурился.
— Я… я честный…
— Тогда и цена честная, — отрезала Слава.
Марфа тихо сказала на ухо:
— Не перегните, барыня. Тут не любят, когда баре умничают.
— Я не умничаю, — прошептала Слава. — Я торгуюсь.
И она торговалась. Не криком, не руганью — логикой. Она брала много. Она обещала вернуться. Она показывала, что умеет считать. И цена падала. Продавец ворчал, но уступал. Потому что умных здесь уважали больше, чем красивых.
— Вот, — сказала Слава, когда они отошли с солью и крупой. — Уже приятно. Я ещё могу говорить и не плакать.
Марфа не поняла, но улыбнулась.
Муку грубого помола она потрогала руками — зернистая, тяжёлая. Слава вспомнила жернова и почувствовала, как в голове уже щёлкает план.
— Мельница, — сказала она тихо. — Будет мельница.
— Что? — переспросил Ярем.
Слава посмотрела на него.
— Чтобы мука была не такая, — сказала она. — Чтобы люди не ломали спины на жерновах.
Ярем нахмурился, будто не верил.
— Это можно?
Слава усмехнулась.
— Много чего можно, если у тебя есть мозги и желание. Вопрос — сколько это стоит.
Дальше были специи. Слава купила немного — перец, сушёные травы, что-то местное. В Москве она бы фыркнула: «специи — не необходимость». Здесь она понимала: если еда будет хоть чуть-чуть вкуснее, у людей будет меньше ощущение, что они просто выживают.
Потом ткани.
И вот тут Слава ожила — не радостью, а профессиональным азартом. Ряды с тканями были ярче, пахли иначе: льном, шерстью, красителями. Ткани висели, лежали, были свернуты в рулоны.
Слава перебирала, трогала, оценивала. Её пальцы были привычны к дорогим материалам XXI века, но здесь она искала другое: плотность, теплоту, прочность.
— Мне нужно полотно, — сказала она продавцу, — и тёплая ткань. И ещё… нитки. Много. Иглы.
Продавец, худой и хитрый, посмотрел на неё и тут же улыбнулся как человеку, который увидел добычу.
— Для вас, госпожа, — начал он.
Слава подняла бровь.
— Не начинайте, — сказала она спокойно. — Я беру много. Я буду брать ещё. Вы хотите постоянного покупателя или хотите один раз нажиться и потом ждать, пока вас ограбят на дороге?
Продавец моргнул.
— Вы… смелая, госпожа.
— Я голодная, — отрезала Слава. — И у меня в погребе гнилой буряк. Так что давайте без театра.
Марфа ахнула от её прямоты и тут же снова коснулась рукава: «потише». Слава кивнула, снизила тон, но не уступила.
Торг был долгий. Слова. Жесты. Улыбки. Намеки. Слава чувствовала себя как дома — только вместо юридической казуистики тут были метры ткани и цена за локоть.
Когда продавец попытался подсунуть ей ткань хуже, она заметила сразу.
— Вы меня хотите обмануть, — сказала она спокойно. — Или вы просто надеетесь, что я слепая?
Продавец покраснел.
— Я…
— Я не «я», — прервала Слава. — Я — хозяйка. И мне нужно качественно. Для людей. Я не буду одевать подростков в тряпьё, пока вы здесь строите из себя хитреца.
Толпа снова хихикнула. Продавец сдался, бурча.
Слава забрала ткани. В голове уже крутилось:
Портниха. Срочно. Хоть одна. Хоть жена кузнеца. Хоть кто-то с руками.
И тут же — другая мысль:
Нужны рабочие руки.
Скотный двор встретил их запахом животных и грязи, которая не была отвратительной — она была частью мира. Здесь мычали коровы, блеяли овцы, гоготали гуси. Люди ходили между загонами, щупали, спорили, выбирали.
Слава остановилась у коровы — крепкой, с умными глазами.
— Эту, — сказала она Марфе.
Марфа посмотрела на продавца и быстро заговорила, объясняя, что хозяйка берёт «для острова», что надо «с телятами». Продавец попытался задрать цену, но Слава уже научилась читать выражение лиц.
— Сколько? — спросила она.
Он назвал. Слава молча посмотрела на него.
— Вы хотите, чтобы я ушла? — спросила она тихо.
Он засуетился.
— Ну… можно… чуть меньше.
— Ещё чуть, — сказала Слава так же тихо.
И он уступил.
Козе она искала беременную — чтобы был приплод. Овец — две и барана. Куры — десяток. Гуси и утки — потому что вода рядом, и это логика, которую даже этот век должен был понять.
— У нас озеро, — сказала Слава Ярему. — Если у тебя есть вода и ты не используешь её — ты либо глуп, либо ленив. Мы не будем ни тем, ни другим.
Ярем слушал так, будто она открывала ему тайны мира.
Когда они уже собирались уходить, Слава увидела дальний ряд.
Там было тише.
Там не пахло хлебом и специями. Там пахло страхом.
Марфа замедлила шаг, Милена тоже. Ярем сжал кулаки — будто сам не понимал почему.
Слава увидела людей, стоящих у столба. Не «товар», не «единицы», а людей. Мужчин, женщин, детей. Кто-то сидел на земле. Кто-то стоял, опустив голову. Кто-то смотрел прямо, пусто. Рядом — торговцы, разговоры, цена.
Слава почувствовала, как в желудке всё сжалось.
Вот оно, — подумала она. — Вот то, от чего нельзя отвести взгляд.
Марфа тихо сказала, почти шёпотом:
— Барыня… не смотрите долго. Тут… опасно.
— Опасно — это что? — так же тихо спросила Слава.
— Скажут — барыни жалость взыграла. Начнут цену ломить. Или… — Марфа замолчала. — Или чужие люди заметят, что вы мягкая.
Слава сглотнула.
Мягкой она не была. Но ей стало дурно от самого слова «цена» рядом с человеком.
Она остановилась у семьи.
Мужчина с перевязанной ногой — худой, но держался прямо. Женщина — уставшая, с руками, которые явно знали работу. Двое детей — мальчик лет восьми и девочка лет пяти, прижавшаяся к матери.
Слава посмотрела на ногу мужчины. Повязка была грязная, староватая. Он явно уже ходил на ней, хотя боль должна была быть адской.
— Что у него? — спросила Слава.
Торговец, толстый и неприятно довольный, расплылся в улыбке.
— Раненый, — сказал он. — На войне. Работать толком не может. Потому и продают. Семья хорошая, но… — он развёл руками, — толку мало.
Слава почувствовала, как кровь приливает к лицу.
Толку мало.
Она посмотрела на мужчину. Тот встретил её взгляд — без мольбы. Просто… как человек.
И вот тут внутри у неё что-то щёлкнуло. Не героизм. Не пафос. Простая мысль:
Я не освобожу всех. Я не отменю этот строй. Я не снесу этот мир одним словом. Но я могу сделать так, чтобы эти четверо не умерли.
И ещё одна мысль, почти физическая:
Если я сейчас уйду, я буду помнить их всю жизнь.
Слава медленно выдохнула и сказала:
— Я беру.
Торговец оживился.
— Цена…
— Не надо спектакля, — отрезала Слава холодно. — Сколько?
Он назвал.
Слава посмотрела на него как юрист, который слышит «особые условия договора».
— Это слишком, — сказала она спокойно.
— Так это семья…
— Семья с раненым мужчиной и двумя детьми, — перебила Слава. — Вы хотите сказать, что вы честный человек и берёте за это больше? Или вы хотите сказать, что вы мерзавец и пользуетесь тем, что люди не могут уйти?
Толпа рядом замолчала. Марфа побледнела. Милена вцепилась в её руку.
Торговец покраснел.
— Не смей…
Слава наклонилась чуть ближе и сказала тихо, почти ласково, чтобы слышал только он:
— Смелее. Ударьте меня. И посмотрим, как быстро вы объясните это в ратуше, если я там только что оформляла наследство. Хотите?
Торговец моргнул. Он явно не ожидал, что «молодая барыня» будет говорить таким тоном.
— Ладно… — процедил он. — Меньше.
Слава кивнула.
— Вот. Уже похоже на разум.
Она заплатила. Без дрожи. Хотя внутри её трясло.
Когда семья пошла за ними, женщина тихо сказала:
— Благодарствую, госпожа…
Слава остановилась.
— Как зовут? — спросила она.
— Я… Дарина, — ответила женщина, опуская глаза. — Муж мой — Мирон. Дети… Лада и Степан.
Слава кивнула, повторяя имена про себя, как заклинание.
Дарина. Мирон. Лада. Степан.
Имена фиксировались внутри — как якоря. Потому что если ты называешь человека по имени, ты уже не можешь думать о нём как о «единице».
Марфа шепнула:
— Барыня… вы смелая.
Слава усмехнулась, но в усмешке было мало веселья.
— Я просто не хочу потом себя ненавидеть.
Когда они вышли с базара, у Славы дрожали пальцы. Она сжала их в кулак, спрятала руки в рукава.
Так. Дышим. Ты сделала, что могла. Не сломайся сейчас.
Дальше были строители. Слава искала не «идеальных мастеров», а тех, кто согласится идти на остров. Не один плотник — бригада, хотя бы временно. Ей нужны были руки, которые могут быстро сделать самое базовое: починить крышу, укрепить сарай, поставить загон.
Она подошла к группе мужчин, которые стояли возле лавки с инструментами. По лицам было видно: не бандиты, не бедняки — работяги.
— Мне нужны плотники, — сказала Слава. — На остров. Работа есть. Плата — честная. Еда — будет. Жить — пока в тесноте, но не в голоде.
Мужчины переглянулись.
— Остров? — спросил один. — Там же… пусто.
— Было пусто, — ответила Слава. — Теперь там я.
Это прозвучало почти вызывающе. И она сама почувствовала странное удовольствие от собственных слов. Потому что это была правда.
Они договорились. Слава дала задаток — немного меди и серебра. Мужчины кивнули: придут завтра.
— Хорошо, — сказала Слава. — И ещё. Мне нужен кузнец. И каменщик. И портниха.
Один из мужчин хмыкнул.
— Портниха… да у кузнеца Пахома жена шьёт. Ничего так.
Слава сразу отметила имя.
Пахом. Кузнец. Жена шьёт.
Вот оно. Пошли первые узлы.
Возвращались они уже под вечер. Лодка была нагружена так, что Слава боялась: сейчас всё это добро утянет их на дно вместе с мечтами о мельнице.
Животные шумели. Гуси возмущались. Куры кудахтали. Милена держала корзину так, будто от неё зависела жизнь. Ярем помогал мужикам переносить мешки.
Мирон, раненый, старался держаться, но Слава видела, как он побледнел. Она подошла к нему ближе.
— Больно? — спросила она тихо.
Он посмотрел на неё и кивнул.
— Терпи, — сказала она. И добавила, уже мягче: — Мы доберёмся. А там посмотрю. Я не врач, но кое-что знаю.
Мирон кивнул снова, и в его взгляде мелькнуло что-то, похожее на надежду.
Остров вырос из воды, как вчерашний кошмар — но теперь это был не кошмар, а дом.
Слава смотрела на него и чувствовала, как внутри у неё поднимается злость — не на остров, не на мир, а на то, что всё это стало реальным.
Вот, Ленка. Где твои принцы?
Принцев не было.
Была уха. Была гнилая морковь. Были слитки. Был живой товар. Был раненый мужчина и двое детей.
И была она — юрист из XXI века в теле Звениславы, которая, кажется, должна была умереть незаметно, как Пелагея Дмитриевна.
Слава ступила на остров и тихо сказала себе:
— Ладно. Значит так. Теперь это моя земля. И если уж мне досталось это всё… — она обвела взглядом мешки, людей, животных, — то я сделаю так, чтобы здесь стало возможно жить.
Она подняла глаза на теремок, который кривился на пригорке.
— Баба-яга, — пробормотала она с усталой усмешкой. — Принимай гостей. У нас тут новая хозяйка. И она, знаешь ли, очень не любит, когда людей продают как мешки с мукой.
И впервые за всё это время в её груди шевельнулось не только напряжение, но и то самое чувство, ради которого, кажется, жизнь и даёт встряски: смысл.