Звенислава. Остров белой воды.

Глава 4.

Глава 4

Обратно на остров они шли уже затемно.
Лодка тяжело резала воду, перегруженная людьми, мешками, корзинами, живностью и усталостью. Озеро потемнело, белые блики исчезли, и теперь вода казалась чёрной, глубокой, будто не зеркало, а провал. Слава сидела ближе к носу, держась за борт, и чувствовала, как ноет всё тело сразу — не болью, а тем тупым изнеможением, которое приходит после дня, прожитого не «по графику», а на выживание.
Запахи смешались: сырая шерсть овец, тёплый пар от телят, резкий гусиный дух, мокрые мешки с зерном, человеческий пот. Всё это давило, но Слава ловила себя на странной мысли: ей не хочется закрыть нос. Это было… настоящее. Грубое, тяжёлое, но настоящее.
Дарина сидела, прижимая к себе детей. Лада уже задремала, уткнувшись в материнский бок, Степан держался бодрее, но глаза у него слипались. Мирон сидел напротив Славы, ногу вытянул, лицо побледнело, но он упрямо не издал ни звука за всю дорогу.
Слава несколько раз ловила себя на желании сказать что-нибудь поддерживающее, но каждый раз останавливала себя. Здесь слова стоили иначе. Лучше сделать, чем говорить.
Когда тёмный силуэт острова вырос впереди, Марфа перекрестилась.
— Домой… — выдохнула она.
Слава тоже выдохнула, хотя слово «домой» всё ещё звучало непривычно. Но тело, предатель, уже принимало это место как точку возвращения.
Высадка была суматошной. Иван с облегчением бросился помогать, Ярем с Миленой суетились, животные шумели, мешки тащили, кто-то спотыкался. Свет от лучин выхватывал из темноты лица — уставшие, но живые. И в этом хаосе Слава вдруг поняла: вот оно. Вот так и начинается настоящее хозяйство — не с красивых решений, а с грязи, усталости и необходимости принимать десятки мелких решений сразу.
— Стойте, — сказала она громко, перекрывая гул. — Сначала — люди. Потом скот. Потом мешки.
Все замерли. Слова прозвучали спокойно, но с такой уверенностью, что спорить никто не стал.
— Мирона — в дом, — продолжила она. — Дарина, с детьми — тоже. Марфа, вода горячая есть?
— Есть, барыня, — сразу отозвалась Марфа.
— Хорошо. Иван, — она повернулась к нему, — ты за скотом. Гуси и утки — завтра к воде. Сейчас в загон. Овцы — туда же. Корову — отдельно, с телятами, тепло.
Иван кивал, запоминая.
— Ярем, — Слава посмотрела на мальчишку, — свет и огонь. Милена — помогай Марфе.
Она говорила быстро, чётко, и в какой-то момент поймала себя на том, что больше не боится. Страх отступил, уступив место концентрации.
Когда Мирона уложили на лавку, Слава наконец позволила себе подойти ближе. Она присела, осторожно сняла старую повязку. Запах был неприятный, но не катастрофический. Рана была грязная, но не безнадёжная.
— Сколько времени? — спросила она.
— Почти месяц, — ответил Мирон глухо. — Сначала ходил… потом хуже стало.
Слава сжала губы.
Инфекция. Конечно.
— Воды кипячёной принесите, — сказала она. — И ткань чистую. Самую чистую.
Марфа метнулась. Дарина стояла рядом, бледная, но не истеричная. Слава отметила это про себя: крепкая.
— Я не лекарь, — сказала Слава честно, не поднимая глаз от раны. — Но кое-что понимаю. Будет больно. Потерпишь?
Мирон кивнул.
Когда всё закончилось, Слава выпрямилась, чувствуя, как дрожат руки. Не от брезгливости — от напряжения. Она вымыла руки, долго, тщательно, как учил отец, и только потом позволила себе сесть.
— Завтра продолжим, — сказала она Мирону. — Главное — чистота. И покой.
Он посмотрел на неё с таким выражением, что Слава отвела взгляд. Благодарность здесь была слишком тяжёлой.
Ночь навалилась быстро. Дом наполнился людьми, шёпотом, тихими шагами. Слава прошлась по теремку ещё раз — теперь уже другим взглядом. Это было всё ещё убогое место, но теперь оно было живым.
Она спустилась в погреб — снова. Теперь уже осознанно. Буряки, морковь, лук — да, плохо. Но теперь рядом стояли мешки с крупой, мукой, солью. Запас всё ещё был хрупким, но уже не отчаянным.
— Прорвёмся, — пробормотала она и поднялась наверх.
В кабинете Пелагеи Дмитриевны было тихо. Слава зажгла лучину, села за стол и разложила бумаги. Теперь, после базара, они воспринимались иначе. Не как абстрактное «наследство», а как инструмент.
Она читала медленно, вдумчиво. Земли. Лес. Озеро. Границы. И снова лес.
Много леса. Слишком много, чтобы оставить его как есть.
Лес — это не только дрова, — думала она. — Это стройматериал. Это зола. Это смола. Это работа.
Мысль о покупке дров, мелькнувшая раньше, теперь казалась смешной.
— Нет, — сказала она вслух. — Мы не будем покупать то, что у нас под ногами.
Она взяла чистый лист и начала писать.
Первое. Осмотр леса. Где валежник, где сухостой.
Второе. Заготовка дров на зиму — своими силами.
Третье. Очистка — иначе лес погибнет и станет опасным.
Четвёртое. Назначить ответственного. Лесничий нужен не абстрактно, а срочно.
Она отложила перо, потерла виски.
Лесничий… Где я его возьму?
И тут же ответила сама себе:
Люди есть. Надо искать тех, кто умеет. Или учить.
Она вспомнила мужчин, нанятых на базаре. Плотники. Рабочие руки. Они придут завтра. Значит, нужно распределить.
Слава снова встала, прошлась по дому, по двору. Вышла к краю острова. Озеро тихо плескалось, и в темноте оно снова казалось загадочным, почти нереальным.
— Белая вода… — прошептала она. — Ну что, легенда. Посмотрим, кто кого.
В голове роились мысли. Слишком много всего. И впервые за эти дни она позволила себе усталость. Села прямо на крыльцо, обхватила колени руками и на минуту закрыла глаза.
Я в прошлом, — наконец позволила она себе подумать прямо. — Я правда в прошлом.
И странно — эта мысль больше не пугала. Она была тяжёлой, да. Но не пустой.
В Москве у меня была удобная жизнь. Здесь у меня есть смысл.
Она вспомнила офис, переговоры, бессонные ночи над контрактами, фитнес, салоны, пустые разговоры. И вдруг ясно поняла: там она всё время защищалась. Здесь — тоже. Но здесь защита означала жизнь.
Слава поднялась.
— Завтра, — сказала она темноте. — Завтра начнём по-настоящему.
Она знала, что будет дальше: строители, распределение работ, лес, первые конфликты, первые ошибки. Она знала, что будет тяжело. Но она также знала — впервые за долгое время — что она на своём месте.
И остров Белой воды, тёмный и молчаливый, словно соглашался с ней.