Зверь

Глава 1. Запах мужской крови и дешёвого героизма

Я ненавижу этот запах.

Он въедается в одежду, волосы, под ногти. Смесь пота, машинного масла и дешёвого антисептика, которым здесь поливают всё — от ринга до раковин в туалете. Если бы мне платили за каждый раз, когда я ловлю себя на мысли «Господи, зачем я здесь?», я бы уже купила остров в Средиземном море и поселилась там с котом.

Но дядя Витя сказал: «Ева, ты мне нужна. Оформляй ставки, считай доходы — кого я ещё позову? Чужих людей боюсь». И я, дура с дипломом бухгалтера, согласилась. Теперь вот сижу в углу под трибуной клуба «Кровавый спорт» за складным столом, который шатается, стоит на него надавить локтем, и считаю цифры, пока за спиной мужики лупят друг друга ради пачки грязных купюр.

Сегодня пятница. В клубе особенно людно. Пахнет дешёвым виски и чьим-то страхом. Я поправляю выбившуюся прядь волос, грызу колпачок ручки («вредная привычка, Ева, ты бухгалтер, а не грызун» — ворчит дядя) и пытаюсь свести дебет с кредитом. Сорок три тысячи. Пятьдесят одна. Чёрт, не сходится.

— Мелкая, завязывай с математикой! — кричит мне дядя Витя из прохода. Он в залоснившейся футболке, с планшетом под мышкой. — Сейчас «Кувалда» выходит. Хочу, чтобы ты посмотрела. Это шоу, детка. Шоу!

— Я видела бои, дядь, — снимаю очки (от напряжения болят глаза), протираю стёкла краем свитера. — Голые мужики, которые мечтают заработать на новую тачку. Романтика.

— Ты скептик, — усмехается он и уходит в толпу.

Толпа — это отдельный вид искусства. Здесь и бизнесмены в дорогих костюмах, которые приходят пощекотать нервы, и мужики с татуировками на шее, и девушки с такими каблуками, что ими можно забить гвоздь. Все они кричат. Все они хотят крови. И я — единственная, кто сидит с калькулятором и считает, сколько денег уйдёт на зашивание рассечённых бровей и откачивание бойцов.

Хлюплый диджей в рыжем неоновом бомбере за старым пультом взрывает колонки басами. Свет гаснет, загорается прожектор над клеткой из стальной сетки. И под рёв публики выходит он.

Руслан Соколов. «Кувалда».

Я вижу его впервые так близко.

Обычно я ухожу, когда начинаются бои, — прячусь в дядином кабинете, делаю вид, что проверяю отчёты. Но сегодня дядя сказал: «Оставайся. Посмотри на будущего чемпиона». И вот я смотрю. Потому что все-таки интересно.

Ростом под потолок — в нем метра два, наверняка, не меньше. Волосы тёмные, мокрые. Лицо грубое. Глаза серые, почти белые в свете софитов. Скулы крепкие, нос с горбинкой, переломанный, губы плотно сжаты. На торсе — идеальная анатомия: сухая мышца, ни грамма жира, синяки от предыдущих боёв — как карта, которую не просят показывать. Он похож на человека, который никогда не улыбается.

По крайней мере, пока не войдёт в клетку.

А вот когда входит — улыбается. Криво, жестоко. Как волк, который нашёл ягнёнка. Соперник напротив — здоровый детина с бычьей шеей и круглыми от страха глазами — дрожит. А Руслан просто снимает толстовку, бросает её на пол, остается в простой майке, и мускулы на его предплечье дёргается в такт музыке.

Я задерживаю дыхание.

Бой начинается.

Это не спорт. Это убийство с перерывами. Руслан не блокирует удары — он уходит в сторону на миллиметр, не больше. Он экономит движения, как скупец — копейки. Каждый его удар — выверенный, как взмах скальпеля. Он бьёт в челюсть — раз, в печень — два, в висок — три. Соперник падает через сорок секунд. Лежит, как мешок с мясом.

Толпа орёт.

А Руслан поднимает голову и… смотрит прямо на меня.

Я застываю с калькулятором в руках. В серых глазах — ни кровожадности, ни гордости. Там что-то другое. Голод. Тот самый, который бывает, когда не ешь два дня и видишь тарелку супа. Я чувствую, как мои щёки заливает румянцем. Поправляю прядь волос, чтобы выровнять дыхание — без толку.

Он отворачивается первым.

Выходит из клетки, разрывая боксёрский бинт зубами. Весь в чужой крови. Идёт прямо ко мне.

— Бухгалтерша, — говорит хрипло, почти шёпотом. — У тебя есть перекись?

Я моргаю. «Он ко мне обращается?»

— В смысле… перекись? — пищу я. Голос звучит как у перепуганного воробья. — Зачем?

— Кровь с уха вытереть, — он наклоняет голову, и я вижу рассечение за ухом — сантиметра три, неглубокое, но кровь течёт за воротник. — Или ты только деньги считать умеешь?

В его тоне нет оскорбления. Скорее — усмешка. Провокация. Я выпрямляюсь,откладываю калькулятор и лезу в сумку — у меня всегда есть аптечка, потому что дядя вечно порежется то бритвой, то еще чем-то.

— Садись, — командую я, доставая перекись и ватные диски. — И не капай на мой стол.

Он садится на корточки рядом, чтобы я достала до его затылка. От него пахнет мылом, железом и ещё чем-то… мужским. Очень мужским. Я стараюсь дышать ртом, чтобы не втягивать этот запах, но получается плохо.

— Больно будет, — предупреждаю я, прижимая диск к ране.

— Я терпеливый, — отвечает он и не морщится даже, когда перекись шипит. Только челюсть сжимает. Кость под моими пальцами твёрдая, как гранит.

— Ты всегда так… дерешься? — спрашиваю я, чтобы отвлечься. — Без капы? Без защиты? Или тебе жить надоело?

— А тебе есть до этого дело?

Он поворачивает голову, и наши лица оказываются в двадцати сантиметрах. Глаза в глаза. Его ресницы — тёмные, густые, а внутри серой радужки — золотые искры. Я не дышу.

— Нет, — вру я. — Просто если ты сдохнешь, дяде некому будет ставить бои. А мне — считать его доходы.

Руслан усмехается. Впервые. Уголок губ поднимается, и я вижу ямочку на щеке, которую невозможно заметить с трибуны.

— Ты забавная, мышь, — говорит он. Потом встаёт, забирает из моих рук вату. — Ладно. Увидимся на следующем бое.

— С чего ты взял, что я приду? — бросаю я в спину.

Он оборачивается. Свет падает на его лицо, делая тени резче.

— Потому что я выиграю чемпионат. А ты будешь на это смотреть. На каждый мой бой.

Он уходит.

А я сижу, сжимая грязный ватный диск в кулаке, и чувствую, как мою грудную клетку разрывает дикая, невозможная смесь — страха и интереса.