Зверь в землях де Шане

Глава девятая, в которой происходит много неожиданных вещей

Леон не ошибся в своих предположениях – Эжени была в библиотеке, её любимом месте в замке. Когда он, тихо ступая, приоткрыл дверь и вошёл, девушка сидела у окна и что-то вышивала. Корнель устроился на шкафу – он копошился, возясь с кусочками бумаги, и время от времени хрипло покрикивал. Потемнело, и в подсвечнике на столе ярко горели свечи. Эжени, не замечая Леона, что-то напевала негромким мелодичным голосом. Капитан невольно остановился и вслушался в слова песни:

Я в туманном краю средь болот родилась,

И был лес колыбелью, постелью моей.

Ветер, лес и вода – нерушимая связь,

И росла я под сенью колючих ветвей.

Леон покачал головой – эту песню он никогда раньше не слышал. Когда Эжени запела снова, ему пришло в голову, что она сама сочинила её – уж больно герой песни был похож на него самого. Вот только его выцветшие на солнце, вечно спутанные и жёсткие волосы никто не называл «златыми кудрями» – он усмехнулся, услышав это из уст Эжени. А она, по-прежнему не видя его, пела дальше – о прекрасной девушке, в которую был влюблён герой, о безответно влюблённой в него героине, о войне, смерти и воронах, кружащихся над заброшенным замком... Когда её подрагивающий голос вывел последнюю строчку, в нём было столько горести, что Леон не удержался и шагнул ближе.

– Прекрасная песня, мадемуазель де Шане.

– О, это вы! – Эжени быстро выпрямилась, опустив шитьё, а Корнель на шкафу тревожно каркнул. – Вы так тихо вошли, я вас не заметила...

– Я не хотел быть замеченным, – капитан склонил голову. – Вы сами это сочинили?

– Сама, – она посмотрела на него грустно, но в то же время с вызовом. – Нетрудно угадать, о ком она, правда?

– Нетрудно, – согласился Леон. – Но в жизни всё не так печально, верно? Война нам пока не грозит, а я пока ещё не стал добычей ворона.

Эжени склонила голову, и её обычно бледные щёки залила краска. Леон подумал, что смущение ей идёт, пожалуй, дальше больше, чем Жаклин, которая, впрочем, смущалась редко. И улыбка Эжени ему нравилась, жаль только, улыбалась она не так часто. Вспомнив, что одной из причин её огорчений стал он, капитан откашлялся и проговорил:

– Только что я попросил прощения у Анжелики и дал согласие на её брак с Раулем.

– Прекрасно, – рот Эжени улыбнулся, но глаза по-прежнему оставались грустными. – Она вас быстро простила?

– Конечно! Сестра не может долго злиться на меня – как и я на неё.

– А Рауль?

– А Рауль ничего не знал о нашей с Анжеликой ссоре.

– Может, и к лучшему, – кивнула Эжени, взгляд и руки её снова устремились к вышиванию. Леон посмотрел на вышивку: на белой ткани золотистые нити образовывали что-то, очень похожее... Да нет, не может быть! Сначала эти странные взгляды, смущение при встречах и в то же время желание этих встреч, потом упрёки из-за Жаклин, теперь песня о воронах и вышитый рисунок, подозрительно напоминающий льва! Леон не особо разбирался в настроениях женщин и их тайных желаниях, но что-то уже несколько дней подсказывало ему, что Эжени к нему неравнодушна, и сегодня он получил очередное подтверждение.

«Не сильно-то надейся», – одёрнул он самого себя. «Это чересчур хорошо, чтобы быть правдой».

– Это лев? – спросил Леон, кивнув на вышивку.

– Да, – Эжени по-прежнему не глядела на него, сосредоточив всё внимание на работе. Капитан откашлялся чуть громче.

– Я попросил прощения у сестры, теперь хочу извиниться перед вами. Вчера я повёл себя грубо и недостойно, кроме того, я был неправ, упрекая Анжелику...

– Я принимаю извинения, – быстро произнесла Эжени. – Вы... вы тоже простите меня. Я знаю, что вмешалась не в своё дело, что ваши отношения с сестрой и Жаклин меня не касались... Простите, что назвала вас Зверем, просто мне...

– Это вы простите, что назвал вас ведьмой, – перебил её Леон. – Разумеется, я ничего такого не думал, сказал первое, что пришло в голову, лишь бы задеть вас.

– Вы не сильно меня задели, – на этот раз она улыбнулась более искренне. – Мне приходилось слышать слова и похуже. Мы с сестрой воспитывались в монастыре, и монахини были строги к нам – в основном из-за выходок Инессы. Возможно, она и правда любит меня, но свою любовь она показывает весьма странным способом, – лицо Эжени стало жёстким. – Знаете, когда Бертран ещё не посватался к ней, за Инессой многие ухаживали – а я обычно оставалась в тени. И она утешала меня. Знаете, что она мне говорила? – Эжени язвительно усмехнулась. – «Не печалься, сестрёнка, в тебя тоже кто-нибудь влюбится. Ты, конечно, не так красива, как я, но всё-таки...». Представляете, каково слышать это каждый день?

– Не представляю, – чистосердечно ответил Леон. – Но, должно быть, неприятно.

– А когда она сказала тогда за столом, при всех, что я питаю страсть к сломанным вещам – к больному ворону, к лютне с порванной струной! Странно, что она не добавила что-то вроде: «И муж у тебя будет такой же – ведь ты любишь жалеть убогих!»

– Она так не думает, я уверен, – возразила Леон. – Она не хотела обидеть вас, говоря о сломанных вещах.

– Не хотела, – кивнула Эжени. – Но обидела, – в её голосе звучала вся скопившаяся за долгое время боль, а иголка в руках яростно протыкала ткань. – Она искренне думает, что добра ко мне, и не видит ничего плохого в своих словах, а пытаться открыть ей глаза – получить новые булавочные уколы. А отец всегда встаёт на сторону Инессы – странно, что вчера он был на моей стороне... Хотя это, наверное, из-за нелюбви к Бертрану, – подумав, добавила Эжени. – Маме хватало любви на нас обеих, оставалось и отцу, ему же хватает любви только на Инессу, меня он по большей части просто не замечает. Простите, – внезапно она оторвалась от шитья и подняла глаза на Леона, – я веду себя ужасно некрасиво, жалуясь вам. Вы вправе меня упрекнуть. У меня хоть какой-то отец есть, а вы росли без отца...