Звериная страсть

Ночь нечисти и ведьм

Летний воздух был прозрачным и пряным. Я стояла на теле поваленного дуба, чьи корни, вывернутые бурей, тянулись к небу, как каменные пальцы. Утреннее солнце заливало опушку медовым светом, играя в кронах могучих сосен. Я закрыла глаза, чувствуя под босыми ногами бархатный мох, и начала утреннее обращение.

— Приветствую тебя, Солнышко-батюшка! Благослови дух, душу и тело мое, да пребуду в здравии и благодати, — прошептала я, и ветерок унес слова в шелест листвы. — Велес-батюшка, освяти мне путь-дорогу, будь со мной, оберегай незримой дланью своей.

Открыв глаза, я услышала тихий перешепот березок неподалеку. Точно — сам Могучий ответил на мою молитву.

Поклонившись трижды на все четыре стороны, я оставила корзинку с румяными яблоками на пне — требу лесному Богу. Велес был особенно близок нашему роду: именно он благословил бабушку Озару на постижение ведических знаний и тайн природы.

Вместе с бабушкой-ведуньей я жила в старой избушке на самой опушке, у границы с деревней, где родилась.

Меня отдали на попечение Озаре, когда мне было четыре года. Родители, простые деревенские, сразу разглядели во мне дар. Под строгим, но мудрым началом ведьмы я погружалась в тайны чащи, училась понимать ее силу и обращать в целебные снадобья.

Каждое утро мы с наставницей уходили в лес. Ходили по забытым тропам и зыбким болотам, собирали травы в положенный час, когда их сила была на пике. Баба Озара сказывала древние были да сказки, прививая мне почтение к Матери-природе и существам, что таятся в ее сумраке.

Лес стал мне домом. Я училась слышать шепот духов земли, набиралась опыта травницы. Открывала для себя диковинные растения, способные исцелить не только телесные, но и душевные хвори. Понемногу стала понимать язык деревьев и зверей. Зверье, чувствуя во мне родственную душу — дитя Велеса, — иной раз само выводило к нужной травинке.

— Шурка! Где ты шляешься, баламутка?! — из глубины леса донесся хриплый оклик бабы Озары.

Серебряный пучок полыни в руке, я пустилась по тропинке к дому.

— Я здесь, бабушка! — Улыбнулась я, завернув за бурелом и увидев сгорбленную фигуру на пороге.

Ее лицо, изрезанное морщинами, как карта прожитых зим, обрамляла гудая коса седых волос. Взгляд, острый и пронзительный, выискивал малейшую оплошность.

— Не бабушка я тебе! — отрезала ведунья, и голос ее проскреб тишину, как сухая ветка по стеклу. — Кровиной не приходилась!

— Не гневись, Баба Озара, — смиренно ответила я. — Я принесла, что наказывала.

Я полезла в берестяной кошель и достала узелок с маковыми зернами, собранными на рассвете.

— Дай-ка, — бросила старуха, и в ее тоне звенела спешка.

Морщинистые пальцы выхватили сверток и скрылись в полутьме сеней.

Назначение этих зерен я знала не понаслышке. Полнолуние шло на ущерб, и в лесу начиналось время глухих чар. Наряду с добрыми духами просыпалась нечисть, верная изначальной тьме. Мы с бабкой не покладая рук готовили обереги для деревни, что веками держалась под защитой таких, как мы.

Смешивая травы и семена, взывая к Роду и духам Вещего леса, оставляя им требы на пнях, мы старались оградить люд от наступающей тьмы ущербной луны.

С наступлением сумерек небо развернуло бархатный полог, усыпанный искрами. Луна, полная скрытой мощи, лила на землю холодный свет.

Воздух в чаще густел, наполняясь пульсацией древней силы.

Под наблюдением наставницы я приступила к ритуалу, повторяя движения, отточенные поколениями.

Венки из полыни, пропитанные освященной водой и солью, плелись с молитвой. Каждый жест был отточен, каждый шепот сливался с дыханием леса.

Когда последний луч солнца угас, настал час. Полночь.

Баба Озара вышла из-под крон елей, в ее глазах горела решимость. В руках она несла глиняный горшок с тлеющими углями, и свет играл на ее суровом лице.

Мы рассыпали священный мак с солью по границе леса и пашни, выводя на земле обережные узоры. Эти зерна, заговоренные под месяцем, должны были отвадить нечисть и призвать добрых духов, хранителей чащи.

После я развесила полынные венки на березах у дома. Ночная тишина ожила стрекотом сверчков. Туман стлался по мшистой подстилке, а под сенью древних елей шепталось что-то давно забытое. Лесные звери, привлеченные ритуалом, выглядывали из укрытий, их глаза поблескивали в темноте любопытством и страхом.

Когда последнее зерно упало на межу, в лесу воцарилась звенящая тишина. Воздух словно наэлектризовало, граница между Явью и Навью истончилась, стала зыбкой.

Мы с бабкой стояли плечом к плечу, связанные общим делом, преодолевая пропасть между человеческим и диким, древним. Взгляд ведьмы смягчился, и в нем мелькнуло одобрение.

— Справно, дитятко, — прохрипела она. — Нынче деревня поспит спокойно.

Внезапно тишину разрезал душераздирающий вопль. Звук, неестественный и тоскливый, пронесся по чаще, заставив похолодеть кровь. Я вцепилась в оберег Велеса на груди.

— Что это, бабушка? — прошептала я, когда новый стон проскреб ночь.

Ее глаза сузились, в них вспыхнула тревога.

— Домой, Шурка. Запри двери и ставни наглухо. Никому не отворяй. Даже мне, — жестко приказала она.

— Но как же ты...

— Я сама постучусь, коли придется. Руки еще служат. Ступай!

Я кивнула и, обернувшись, увидела, как ее фигура растворяется в непроглядной тьме подлесья.

Задвинув тяжелый засов, я захлопнула ставни и зажгла свечу из пчелиного воска, чтобы отогнать мрак и собственный страх.

Поставила на печь чугунок с травами, чтобы успокоить нервы, и чуть не выронила ковш. Снаружи послышался тихий стук.

Дыхание застряло в горле. Еще два стука — настойчивее. Потом еще один, на сей раз в ставень.

— Чую тебя, голубушка, — проскребло за стеной хриплым шепотом. — Чую, молодая, девичья плоть... Отвори, душенька... Я тут... Жду. Жду-пожду.

Я крепко зажмурилась, пытаясь думать о светлом. О родителях, о младшей сестренке Милане...