Звериный орден

Возвращение

Запах осенней земли и жухлых листьев я не любил, он напоминал мне о смерти. Именно в это стылое время мне пришлось хоронить своих родителей, сначала отца, Леонида Прокофьевича, а следующей осенью и матушку, Агафью Ниловну.

Дом в Стрешнёвке находился теперь в полусонном, полузаброшенном состоянии – вот уже более трёх лет я не был здесь, а теперь приехал, проведать родное гнездо и близкие сердцу могилы. Вместе со мной была и юная супруга моя, Дашенька. Она вызвалась сопровождать меня, не устрашившись невзгод и превратностей долгого путешествия.

Сейчас она куталась в меховую накидку от промозглого ветра, который пытался во что бы то ни стало, сорвать с неё шляпку и растрепать её чудесные волосы.

На первом снегу, припорошившем дорожку, ведущую к дому, виднелась вереница следов – единственный признак того, что он обитаем.

Заглянув в закопченное окошко привратницкой, я увидел Федора, сидевшего за столом, и мастерившего что-то острым ножичком. Пальцы мои дробно стукнули по стеклу несколько раз, прежде чем мой управляющий, наконец, услышал. Выронив из рук свою поделку, он выскочил к нам.

«Батюшка, Ляксей Леонидыч! А мы ждали вас не раньше субботы! Марфа как раз сейчас хозяйские покои в порядок приводит! Там и не топлено… Заходите, погрейтесь с дороги!» – Федор, пропустил нас в сторожку, а сам бросился во двор, открывать ворота, за которыми, переминаясь с ноги на ногу, стоял трёхлетний мерин, запряженный в легкую коляску.

В привратницкой оказалось тесновато, зато тепло и уютно. Пахло смолой. Мы с Дарьей сели за стол. Вскоре вернулся Фёдор, неся дымящийся самовар.

– Ну, какие вести? – спросил я, скорее для порядка: все новости были мне известны, ведь мой управляющий был грамотен, и каждый месяц отправлял мне письмо с подробнейшим описанием текущих дел.

– Помещица Ивакина усадьбу продала. – откликнулся Федор. – Болтают, что новые хозяева нерусские какие-то – не то самарские, не то – казанские!

– Как продала? – удивился я, впервые услышав об этом, — А что же Ивакин?

– Так умерли-с! —воскликнул Фёдор. — В три дня барин сгорел, от неизвестной лихоманки!

– Давно? — для меня это была неприятная новость.

– Недели с две будет! — почесал бороду Фёдор.

– Как? И усадьба уже продана? Лихо! – присвистнул я. – Не иначе, как у мадам Ивакиной покупатель был готовый. Эх! Вот она, семейная жизнь! – вздохнул я посмотрев на жену.

Дашенька тем временем забавлялась с канарейками, которых Федор пока хозяйский дом был необитаем, приютил у себя.

Мы с женой не питали к друг другу иных чувств, кроме уважения, потому что женился я на ней руководствуясь лишь данным мною обещанием. Никогда – ни словом, ни делом, я её не обижал. Она была единственной дочерью моего давнего приятеля, приютившего меня в своем особняке, в Австрии.

Сидя в натопленной сторожке Федора, я думал о том, что, пожалуй, не стоило мне никуда уезжать три года назад. Тогда Дарья, возможно, могла бы устроить свою жизнь иначе, с человеком, который по достоинству оценил бы её молодость и красоту.

Мой тесть, Петр Данилович, – был мне другом и командиром, я безмерно уважал этого человека за храбрость и честность. Кроме того, я был обязан ему жизнью (эту историю ни он, ни я вспоминать не любили).

Он давно звал меня навестить его в новом доме в предместье Вены, и, наконец, я решил воспользоваться его приглашением. Я застал его в хандре и болезни. Что из чего проистекало, сказать трудно, но мне было невыносимо видеть, как боевой лев Петр Краффе, которого враг боялся, как огня, превратился в дряхлого старика.

Краффе так обрадовался мне, что даже забыл на время о своем недуге. Я надеялся, что, быть может, моё пребывание возродит его, снова пробудит в нём дух воина. К сожалению, эти надежды оказались тщетными, через месяц я держал иссохшую руку своего друга и начальника, лежавшего на смертном одре.

Именно тогда он и взял с меня слово, что я женюсь на его дочери и сделаю всё от меня зависящее, чтобы составить её счастье.

Много раз впоследствии, я возвращался к тому разговору. Я смалодушничал: поддался порыву, жалости… мне хотелось, чтобы мой старый друг умер спокойно. К тому же, я был уверен, что Дарья Петровна не захочет выйти за меня — ведь я был много старше её, и к тому же, словно Кутузов, носил повязку, скрывающую пустую глазницу.

Даша, несомненно, будет рада возможности обойти волю батюшки, или убедить его дать ей возможность самой выбирать супруга. Петр Данилович скончался той же ночью, связав меня обещанием. Дарья Петровна, оплакав отца, сказала, что никого не видит в качестве супруга, кроме меня, ибо такова последняя воля батюшки.

Я отговаривал её, говорил, что готов стать её верным телохранителем до тех пор, пока она не сыщет себе достойного мужа, но молодая девушка была непреклонна. Прошло полгода траура. Я наделся, что за это время она образумится, но ошибся. Дарья с лёгкостью сменила траурное платье на подвенечное, и словно не замечая моего подавленного настроения, смотрела на меня широко распахнутыми наивными глазами.

– Алекс! – вывел меня из воспоминаний её голосок, – а не пойти ли нам в дом – там, наверное, уже тепло?

– Пожалуй, – согласился я, и подал ей руку.

Марфа к нашему приходу сняла чехлы с мебели, надраила полы и зеркала, но всё равно всюду была печать заброшенности. Войдя в свой кабинет, я почувствовал острое желание закрыться в нём, и побыть наедине со своими воспоминаниями.

– Дашенька, я думаю, что тебе будет удобнее наверху – каким-то чужим, неестественным голосом сказал я супруге. – Марфа проводит тебя. Ты можешь посмотреть библиотеку моих родителей, там наверняка найдется книга на твой вкус.

– А вы?

– Дорогая, мне необходимо побыть одному и кое-что обдумать – сказал я, садясь за стол.

Через мгновение я услышал хлопок двойных дверей – Дашенька обиделась.

Зато я остался, наконец, один. И тут, один за другим, стали возникать призраки прошлого. Я не спеша достал трубку и закурил, вглядываясь в силуэты, обступившие меня со всех сторон.