Зверодоктор для драконьей гордыни

Глава 9. Зов крови и стали

Три дня. Семьдесят два часа Лиза разрывалась между рвущимся из груди порывом к действию и леденящим душу страхом. Образ ледяных глаз лорда Каэлана — не просто презрительных, но источающих опасное, хищное любопытство — преследовал её даже во сне. В прачечной её взгляд сам собой снова и снова устремлялся к зарешеченному окошку, будто она надеялась вновь узреть ту самую тень.

Но ничего не менялось. Грифонарий жил своей жизнью, а тоска Когтя, которую она теперь ощущала как приглушённый, фоновый гул, стала частью её будней. Эта тишина сводила с ума.

«Он видел, — неумолимо твердила себе Лиза, с силой оттирая грубую ткань. — Он не мог не видеть. Он всё понял. Или… не понял ничего и теперь выжидает, как хищник».

Внутренний голосок Эларии, жалобный и испуганный, вторил ей: «Он решил, что ты ведьма. Молчит, потому что готовит кару. Нас сожгут на площади! Или сбросят с самой высокой башни! Матушка говаривала, так поступают с теми, в ком течёт дикая кровь…»

«Какая ещё дикая кровь? — мысленно отрезала Лиза, швыряя скребок в чан. — Ты сама же говорила, в твоём роду были те, кто понимал зверей. Это не колдовство. Это… знание. Сочувствие».

«Для них это одно и то же! — взвизгнул внутренний голос. — Он не станет разбираться!»

Лиза замолчала, понимая: прежняя хозяйка тела права в своём страхе. Этот мир был жесток и прямолинеен. Всё, что выбивалось из рамок, объявляли ересью. Но смириться? Зарыть свой дар — данный ей дважды, и как ветеринару, и как Эларии? — в землю? Нет. Это стало бы предательством самой себя. Предательством по отношению к тем, кому она могла помочь. К Когтю, чья тихая печаль отзывалась в её души ноющей болью.

Мысль о грифоне заставляла сжиматься внутри. Она чувствовала его одиночество как своё. Две заточенные души по разные стороны каменных стен. Эта связь, необъяснимая и глубокая, оказалась сильнее страха.

В этот миг скрипнула дверь прачечной. Лиза вздрогнула, машинально сгорбившись, ожидая увидеть язвительную физиономию Ингрит или суровое лицо экономки.

В проёме замер Сименс. Добродушный конюх выглядел озабоченным, его обветренное лицо было серьёзно. Он окинул взгляд помещение, убедился, что они одни, и шагнул внутрь.

— Девица, — прошептал он, и в его голосе звенела тревога. — Беда.

Сердце Лизы провалилось. «Вот оно. Пришли». — Что… случилось? — выдавила она, чувствуя, как немеют пальцы.

— Коготь, — мрачно выдохнул Сименс. — Совсем занемог. Не ест, не пьёт. Лежит, в стену смотрит. Фаррик приходил, поворчал, поплевал — бесполезно. Мол, тоска сожрала, не выживет. А лорд… — Конюх понизил голос до шёпота. — Лорд в ярости. Слышь, утром из его кабинета такой грохот нёсся, будто буря бушевала. Зверя жалко, могучий был грифон. Да и лорд к нему особо благоволил.

Лиза слушала, и сердце её замерло, а затем забилось с бешеной силой. Это не была кара. Это был крик о помощи. Правда, выраженный яростью и бессилием. Каэлан видел, что магия Фаррика бесполезна. Грифон умирал. И лишь она одна почувствовала это ещё три дня назад.

Страх отступил, сменившись жгучей, профессиональной необходимостью. Перед ней умирал пациент. Всё остальное — обиды, запреты, угрозы — померкло. — Сименс, — сказала она, и её голос прозвучал с неожиданной властностью. — Ты должен провести меня к нему.

Конюх отшатнулся, будто она предложила плюнуть в лицо лорду. — С ума сошла, девица?! Под страхом смерти тебе запретили! Да Ингрит выслеживает тебя, как гончая зайца! Учует — конец нам обоим!

— Он умирает, Сименс! — Страсть в её голосе заставила его замереть. — Не знаю, смогу ли помочь. Но должна попытаться. Чувствую, что могу! Ты же видел того щенка! Сам привёл его ко мне!

Она видела его внутреннюю борьбу. Преданность дому боролась с любовью к животным. — А если лорд?.. — слабо пробормотал он.

— Если лорд появится, — Лиза подняла подбородок, и в её зелёных глазах вспыхнул тот самый огонь, — я буду говорить с ним сама. Вину возьму на себя. Но сейчас решается не моя прихоть, а жизнь того, кто верно служил ему годы. Разве справедливо дать ему умереть из-за гордыни?

Последняя фраза достигла цели. Сименс мрачно крякнул, снял шапку и с силой провёл рукой по волосам. — Чёрт возьми! Права ты… Не по-хозяйски это. Ладно. Идём. Только тихо и быстро.

Дорога до грифонария превратилась в пытку. Каждый скрип половицы, каждый отдалённый голос заставлял их замирать в тенях, прижимаясь к холодным стенам. Лиза чувствовала, как по спине бегут ледяные мурашки. Но она шла, потому что впереди, нарастая с каждым шагом, была знакомая волна отчаяния — слабая, едва заметная, словно жизнь по капле покидала того, кто её источал.

Наконец они проскользнули в прохладный, пропахший сеном, перьями и травами грифонарий. Сименс жестом указал на дальнюю, затемнённую клетку и остался у входа на стреме, нервно поглядывая по сторонам.

Лиза медленно приблизилась. И увидела его. Коготь лежал на боку, его могучее тело обвисло, будто из него вынули стержень. Оперение потускнело, глаза были закрыты. Лишь слабые, прерывистые вздохи свидетельствовали о жизни. Рядом стояли нетронутые миски с водой и мясом.

Боль, исходившая от него, была уже не острой, а тлеющей, угасающей. Готовой обратиться в пепел.

— Нет, — прошептала Лиза, падая на колени рядом с ним. — Нет, только не это. Держись.

Она забыла обо всём — о запрете, о Каэлане, об опасности. Перед ней был страдающий пациент. Она осторожно, почти с благоговением, прикоснулась пальцами к его шее, ища пульс. Кожа под перьями была горячей и сухой. Её профессиональный ум отметил признаки тяжёлой депрессии, отказа от пищи, истощения. В её мире это требовало капельниц, терапии, ухода. Здесь не было ничего.

Отчаяние захлестнуло её. Что она могла сделать?

И тогда она снова закрыла глаза. Отбросила страх. Отбросила неуверенность. Внутри остались только сострадание и жгучее желание помочь. Она погрузилась в поток угасающих чувств и послала ему обратно не тишину, а силу. Образ живительной влаги, струящейся по пересохшему горлу. Чувство лёгкой сытости, тепла, покоя. Мысленно гладила его, успокаивала, шептала слова ободрения, которые он не мог понять ушами, но должен был почувствовать душой.