Зверодоктор для драконьей гордыни

Глава 7. Цена доброты

Холодный, пронизывающий до костей воздух прачечной сменился ледяной, но всё же более спокойной атмосферой кабинета экономки. Лиза стояла, опустив глаза, перед идеально чистым столом, за которым сидела Ильва. Экономка не кричала. Её спокойствие было страшнее любого крика.

Казалось, самые стены цитадели взирают на неё с молчаливым осуждением, шепча, что её место — внизу, в пыли и грязи, а не среди благородных созданий, которым она посмела прикоснуться.

— Лорд Каэлан выразил своё крайнее недовольство, — голос Ильвы был ровным, как поверхность озера в безветренный день, и таким же холодным. — Твоё самоуправство и нарушение прямого запрета могли бы обернуться для тебя куда более суровыми последствиями. Изгнание в ледяные пещеры, где выживают лишь самые крепкие, или служба на кухне, откуда не возвращаются с прямой спиной, — вот что могло бы ждать тебя. Впрочем, его светлость добавил, что... действовала ты со знанием дела. Это единственное, что спасло тебя от немедленного изгнания в ледники.

Слова экономки повисли в воздухе, и Лиза уловила в них нечто важное. Он не просто разгневался. Он отметил её умение. Пусть даже сквозь зубы, сквозь призму ярости, но он увидел не только ослушание, но и результат. В её груди, сжатой страхом, шевельнулась крошечная, едва уловимая надежда.

Лиза едва заметно вздрогнула. Похвала? Нет, констатация факта. Но даже это... Он заметил не только неповиновение, но и умение.

— Я понимаю, — тихо сказала она, понимая, что оправдываться бесполезно.

— Сомневаюсь, — парировала Ильва, и её взгляд, холодный и проницательный, будто пробуравил Лизу насквозь. — Понимание предполагает смирение, а в тебе его нет. Я вижу лишь упрямство. Но надеюсь, что этот урок заставит тебя усвоить простое правило: здесь приказы не обсуждаются. Твоё место определяется не твоими странными порывами, а волей лорда. И моими распоряжениями. С сегодняшнего дня ты будешь заниматься стиркой белья для прислуги. Всю самую чёрную и грязную работу. Без права отлучаться без моего позволения. Ингрит покажет тебе. Свободна.

Это был приговор. Окончательный и обжалованию не подлежащий. Её не просто наказывали — её низводили до самого дна, до положения существа, которое годно лишь на то, чтобы отстирывать чужие пот и грязь.

Это было даже не наказание, а констатация факта. Её окончательно определили на дно местной иерархии.

С тяжестью на сердце Лиза побрела обратно в свою каморку под крышей. Длинные коридоры казались ещё более мрачными и безжалостными, а тени, пляшущие на стенах от факелов, словно насмехались над её жалкой фигурой. Ей хотелось просто рухнуть на кровать и закрыть глаза, хоть на минуту забыться. Укрыться от этого мира, который так яростно отвергал её и всё, что она могла предложить.

Она потянула руку к небольшому свертку, где хранила свой скудный паёк — кусок чёрного хлеба и немного сыра, оставленные с утра.

Её пальцы встретили не ожидаемую твёрдую корочку, а что-то мокрое и противное. Лиза вздрогнула и отдернула руку. Она развернула тряпицу. Хлеб был полностью размочен, превращён в раскисшую, несъедобную кашу, будто в него сознательно влили воду. Сыр был обсыпан чем-то мелким и грязным — похоже, песком или землёй с пола.

В груди всё сжалось от нового удара, такого мелкого, но такого унизительного. Это был не просто испорченный ужин. Это было послание. Ясное и недвусмысленное.

«Прекрасно, — горько усмехнулась она про себя. — Теперь у меня есть и горчица, и приправа».

Но горькая усмешка застряла в горле. Это был чёткий, ясный знак. Кто-то побывал в её комнате. Кто-то, кто хотел показать своё превосходство и её ничтожность.

Перед глазами сразу же встало худое, язвительное лицо с поджатыми губами. Ингрит.

— Конечно, — тихо пробормотала Лиза, ощущая, как к горлу подступает огонь бессильной ярости. — Это её рук дело.

«Не трогай его! — тут же зазвенел в голове знакомый испуганный голосок. — Видишь, к чему приводит твое непослушание? Теперь мы умрём с голоду! Она будет травить нас, подкладывать пауков в постель, пока мы не сойдём с ума! Надо было сидеть тихо! Надо было слушаться!»

«Умрём? — мысленно фыркнула Лиза, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. — От голода? От грязной воды в хлебе? Слишком банально. Нет уж. Если она думает, что такими детскими шалостями меня сломает, то она сильно ошибается.»

Она сгребла испорченную еду в тряпку, чтобы выбросить, и её пальцы нащупали под тряпкой то, что она припрятала вчера, — пару сухариков, аккуратно завернутых в чистый лоскут. Маленький тайник, сделанный по совету доброй кухарки, которая вчера тайком подсунула ей лишнюю порцию похлёбки. Этот маленький акт доброты сейчас казался величайшим сокровищем. Схватив сухарики, Лиза судорожно сунула их в рот. Они были твёрдыми, безвкусными, но своими. Не тронутыми ничьей злобой. Маленькая победа в большой войне.

Она сжала кулаки, чувствуя, как дрожат пальцы. Она спасла щенка. Сделала что-то хорошее. И что же? Гнев повелителя, выговор от экономки и вот эта… эта мелкая, гадкая пакость. Цена её доброты оказалась высокой, но не непосильной.

«Он заметил, — вдруг пронеслось в её голове, и это воспоминание о его словах, произнесённых Ильвой, согрело сильнее, чем жалкие сухари. — Он увидел, что я умею. Он не просто кричал. Он... оценил».

В этот момент дверь отворилась без стука. На пороге, как воплощение её дурных предчувствий, стояла Ингрит. Её колючий взгляд скользнул по Лизе, по смятой тряпке в углу, и на её губах заиграла едва заметная, довольная ухмылка.

— Что застыла, мокрая курица? — прошипела она, и её голос прозвучал как скрежет камня по стеклу. — Бельё само себя не постирает. Гора грязных портков ждёт именно тебя. Марш в прачечную. И чтобы к вечеру всё было готово. И чтобы блестело. Не опозоришь меня — не опозоришь себя.

Ингрит развернулась и вышла, дав понять, что ждать непозволительно. Лиза глубоко вздохнула, пытаясь унять дрожь в коленях. Она выпрямила спину, смахнула непокорную прядь волос со лба.