Зверодоктор для драконьей гордыни

Глава 8. Зверинный шепот

Дни слились в однообразную, изматывающую полосу. Подвал прачечной стал для Эларии целым миром, границами которого были закопчённые каменные стены, вечный пар от чанов с кипятком и груды белья, что, казалось, не убывали, а лишь прибывали с каждым часом. Руки её, уже привыкшие к тонким хирургическим инструментам, теперь огрубели, кожа на пальцах покраснела и слезала от едкого мыла и горячей воды. Спину ломило от постоянной согбенной позы, а в ногах стоял тяжёлый, ноющий гул.

Она научилась отключать разум, превращаясь в бездушный механизм: тереть, полоскать, выжимать, развешивать. Но хуже всего была тишина, прерываемая лишь плеском воды и скрипом двери, когда Ингрит являлась с новой порцией работы или для беглого, придирчивого досмотра. Её молчаливое, ядовитое присутствие было хуже криков. Каждый её взгляд, полный презрительного удовлетворения, говорил громче слов: «Вот твоё место, выскочка. Гнись и молчи».

И Элария гнулась. Но молчать внутри себя не получалось. Мысли буйствовали, цепляясь за воспоминания о свободе, о белом халате, о доверчивых глазах пациентов, которых она могла спасти. Здесь же она была бесполезна. Её единственный прорыв, помощь тому щенку, обернулся лишь ужесточением уз.

Как-то раз, в очередной раз развешивая на протянутых верёвках тяжёлые, мокрые простыни, она почувствовала нечто иное. Сквозь усталость, сквозь привычный фон тихого страха и тоски, в её сознание вполз острый, пронзительный шип. Не звук, а именно чувство. Чувство безысходной, щемящей тоски, такой острой, что у неё перехватило дыхание. Она непроизвольно выронила из рук край простыни, и тот шлёпнулся в лужу на полу.

Лиза замерла, прислушиваясь к внутренним ощущениям. Это было похоже на ту волну от щенка, но в десятки раз сильнее и глубже. Горе, от которого нет исхода. Одиночество, пронзающее насквозь. Она инстинктивно потянулась взглядом к единственному маленькому зарешёченному окошку под потолком. Оттуда, сверху, доносились отдалённые, привычные уже звуки грифонария: клекот, шорох крыльев, голоса смотрителей.

Но сейчас один звук выделялся из общего хора — низкий, протяжный, почти бесчеловечный стон. Он был полон такой неизбывной печали, что по коже побежали мурашки.

«Коготь», — безошибочно узнала она. Тот самый грифон, что потерял сородича. Его боль, его тоска достигли её сквозь каменные своды, сквозь расстояние, ворвавшись в самую душу её странным, непрошенным даром.

Волна горя накатила с новой силой. Лиза прислонилась лбом к холодной, шершавой стене, пытаясь устоять на ногах. Её собственное отчаяние, её тоска по дому, по прошлому, по чему-то своему, смешались с чужой, звериной агонией. Она чувствовала это так же ясно, как собственную боль. Огромное, гордое существо там, наверху, умирало от горя, и она не могла ничего сделать. Каэлан запретил. Он изрёк свой приговор, и его слово было законом.

Слёзы сами потекли по её щекам, смешиваясь с каплями пота и мыльной воды. Она бессильно сжала кулаки. Нет. Нельзя. Подойти — значит навлечь на себя новый гнев, куда более страшный. Значит, возможно, лишиться и этого жалкого угла, этой каторжной, но всё же работы.

Но и оставаться в стороне, чувствуя эту агонию, зная, что может помочь, но не имея права, было невыносимо. Это было хуже любой физической боли.

И тогда, отчаявшись, не надеясь на успех, она сделала единственное, что могла. Закрыв глаза, отгородившись мысленно от вони прачечной, от ноющей спины, она сосредоточилась на том потоке горя, что исходил сверху. Она представила себе этого грифона — огромного, могучего, с потухшим взором. И мысленно, из самых глубин своей души, она послала ему… тишину. Не слова, ибо как подобрать слова для зверя? А чувство. Чувство тихого умиротворения. Образ прохладной тени под большим деревом, лёгкий ветерок, несущий запахи далёких полей, глубокий, спокойный сон, в котором нет места боли.

Она вкладывала в этот мысленный порыв всё своё сострадание, всю свою тоску по чему-то доброму и светлому, что ещё оставалось в её израненной душе. Это было похоже на молитву, обращённую не к богам, а к самому страдающему созданию. «Успокойся, — шептало её сердце. — Ты не один. Я с тобой. Я чувствую твою боль. Дай ей уйти».

Она не знала, пройдёт ли что-то сквозь камень и расстояние, услышит ли её хоть кто-то, кроме крыс, шныряющих в подполе.

И вдруг… что-то изменилось. Острый шип боли в её сознании дрогнул, смягчился. Тот протяжный, леденящий душу стон наверху внезапно оборвался. Воцарилась тишина, нарушаемая лишь обычными звуками дня.

Боль не ушла совсем, нет. Она осталась, но её жгучая острота притупилась, сменившись тяжёлой, но уже не такой невыносимой печалью. Грифон затих.

Девушка медленно открыла глаза, не веря себе. Дар?.. Это и был её дар? Не просто смутное чувствование эмоций, а… возможность отвечать? Возможность хоть как-то, на расстоянии, утешить?

Впервые за все дни, проведённые в этом мире, её сердце сжалось не от страха или тоски, а от изумления и слабого, робкого проблеска надежды. Она не была беспомощна. Даже здесь, в подвале, в роли презренной служанки, у неё было оружие. Тихое, странное, но её.

Она не заметила, как в маленькое окошко под потолком на мгновение упала тень. Не заметила, как на деревянном переходе, ведущем от главной башни к грифонарию, замерла высокая, могущественная фигура.

Каэлан стоял, застыв как изваяние, его пронзительный взгляд был прикован к зарешеченному окошку прачечной. Он шёл проверять Когтя — его настойчивый, полный скорби крик в последние дни беспокоил его куда больше, чем он готов был признаться. Магия Фаррика не помогала, лишь злила зверя. И вот, совсем недавно, крик внезапно смолк. Смолк так же резко, как и начинался.