Зверодоктор для драконьей гордыни

Глава 12. Ночной визит

Тишина в покоях лорда Каэлана была гнетущей. Глубокой ночью, когда Цитадель замирала в подлинном, а не показном сне, она становилась особенно звучной. Обычно он ценил эти часы — время для размышлений, для планов, для общения с собственной драконьей сущностью, что требовало абсолютного покоя. Но этой ночью покой не приходил.

Он метался по кабинету, пробовал углубиться в отчеты о сборах податей, отбрасывал пергамент в сторону. Пытался медитировать, чтобы упорядочить внутреннюю энергию — безуспешно. Перед глазами стояло одно и то же: она.

Элария.

Стоящая в пыльном переулке с кошкой на руках. Уверенно и нежно моющая эту же кошку, а не сующая дело прислуге. Стоящая перед ним с сияющими от победы глазами. Она, бастардка, которую он сослал в прачечную, сделала то, что не смог его придворный маг с всеми его заклинаниями. Она заставила Когтя жить.

И это бесило. Сводило с ума. И… завораживало.

Не можешь уснуть? — раздался в его сознании низкий, довольный голос дракона. Я знаю, куда тебя тянет. Иди уже. Перестань бороться с неизбежным.

«Заткнись, — мысленно огрызнулся Каэлан. — Я не пойду к ней. Это ниже моего достоинства».

Твое достоинство уже потерпело крах, когда ты позволил ей принести в мой грифонарий уличное отродье. И не прогадал. Иди. Посмотри, что она делает, когда не видит твоих осуждающих глаз.

Сопротивляясь каждому шагу, будто шел против ураганного ветра, Каэлан вышел из покоев. Его шаги по пустынным ночным коридорам были бесшумными, призрачными. Он не отдавал себе отчета, куда идет, но ноги несли его сами — вниз, по потаенной лестнице, мимо спален слуг, к дальнему выходу во внутренний двор, ведущему к грифонарию.

Он не собирался входить. Он лишь хотел… убедиться. Убедиться, что все в порядке. Что его грифоны в безопасности. Это была слабая отговорка, и он сам это понимал.

Приоткрыв тяжелую дверь, он замер на пороге, слившись с тенями. И увидел ее.

Она была одна. В огромном, погруженном в полумрак помещении, освещенная лишь лунным светом, льющемся из высоких арочных окон. Она сидела на низкой скамье недалеко от клетки Когтя. Но занималась не им. На ее коленях лежал один из молодых, беспокойных грифонов, тот самый, что всегда нервничал при чистке. И она… чистила ему перья на крыле. Медленно, ритмично, осторожно счищая пыль и грязь специальной щеточкой.

И напевала.

Тихо, себе под нос, какую-то простую, старинную мелодию. То ли колыбельную, то ли рабочую песню. Ее голос, чистый и мягкий, без всяких претензий на искусность, заполнял тишину грифонария, делая ее живой, уютной, почти домашней.

Молодой грифон, обычно такой норовистый, лежал, прикрыв глаза, и издавал тихое, блаженное поскуливание. А в соседней клетке Коготь дремал, и у его боков пристроилась та самая кошка, свернувшись в серый пушистый клубок. Картина была настолько мирной, настолько далекой от всего, что он знал и чему его учили, что у него перехватило дыхание.

Он смотрел на ее руки — ловкие, уверенные, знающие каждое движение. На ее лицо, освещенное лунным светом — спокойное, умиротворенное, прекрасное в своей полной самоотдаче. В нем не было и тени той униженной, затравленной служанки или дерзкой, огрызающейся девчонки. Это была совсем другая женщина. Сильная. Знающая себе цену. И источающая такую тихую, светящуюся изнутри доброту, что от нее буквально становилось теплее в холодном каменном здании.

Его дракон внутри замер, а потом издал протяжный, глубокий звук, похожий на мурлыканье огромного кота. Звук абсолютного удовлетворения и одобрения.

Вот она. Настоящая. Не та, кем ты ее считал. Посмотри на нее. Она не колдует. Она просто… заботится. И в этом ее сила.

И Каэлан смотрел. И чувствовал, как в его груди, сжатой привычной броней высокомерия и недоверия, что-то сжимается, а потом с болезненной нежностью расправляется. Что-то острое и теплое кольнуло его под сердцем, заставив сделать непроизвольный, короткий вдох.

Он не видел уродливую бастардку. Он видел женщину. Такую же одинокую в этом мире, как и он сам, но нашедшую свой путь не в силе и приказах, а в тихой, упрямой заботе о тех, кто в ней нуждался. И в этой мысли не было жалости. Было жгучее, щемящее узнавание. Понимание.

Он стоял, боясь пошевелиться, боясь спугнуть это хрупкое, совершенное мгновение. Он чувствовал себя подглядывающим, вором, крадущим что-то сокровенное, что не было предназначено для его глаз. Ему стало стыдно. Стыдно за свои прежние мысли, за свои слова, за то, что он хотел сломать эту… эту светящуюся доброту в ней.

Внезапно она замолкла, закончив напев, и склонилась над грифоном, что-то шепча ему на ухо. Животное блаженно вздохнуло.

Каэлан отшатнулся, как обжегшись. Он не мог больше здесь оставаться. Эти чувства, эти мысли были слишком новыми, слишком опасными. Они грозили разрушить все его устои, всю его жизнь.

Он бесшумно отступил в тень и вышел наружу, закрыв за собой дверь. Холодный ночной воздух обжег легкие, но не смог остудить странный жар, разливавшийся по его жилам. Он шел обратно в свои покои, не видя пути, чувствуя лишь одно: он прикоснулся к чему-то чистому и настоящему, чего был недостоин. И это ощущение было одновременно мучительным и сладким.

---

А Лиза, закончив с грифоном, проводила его в клетку и потянулась, с наслаждением чувствуя приятную усталость в мышцах. Ночные дежурства в грифонарии стали для нее не обязанностью, а отдушиной. Здесь, в тишине, среди спящих зверей, она могла быть собой. Могла петь старые песни из своего мира, которые почему-то всплывали в памяти сами собой.