Звезда сапфировых вершин

Глава 7. Мастихин

Я не успела ничего сказать Человеку Номер Четыре – он скрылся в одной из комнат. «Неприятно ему... Будто мне приятно знакомиться с таким расчудесным господином!» – проворчала я, поправив висевшую на плече холщовую сумку.

Плотно прикрыв дверь (для этого мне пришлось несколько раз крепко ею хлопнуть, чтобы она ровно прилегла к косяку), я заперла голубой кабинет на ключ и направилась по узкому сумрачному коридору в сторону умывальни. Под ногами пискляво скрипели ободранные половицы. С потолка кое-где свисала паутина.

По давней рабочей привычке я машинально подсчитывала в уме, в какую сумму обошелся бы ремонт этого красавчика-отеля. Но поняла, что никакого смысла ремонтировать его нет – дом такой дряхлый и так нелепо спроектирован, что даже сильная магия не поможет его улучшить. Гораздо логичнее его снести – и построить заново. Я бы смогла возвести очень симпатичную гостиницу и славно ее обустроить. Но если это никому не нужно, не стоит и начинать. Ведь меня пригласили для реконструкции дворца, а не заштатного отеля. Надеюсь, в столице я смогу приложить все свои умения и выполнить работу достойно.

В конце коридора я нашла облезшую дверь с ожидаемой табличкой «Это умывальня!!» Но умывальни за ней не было – деревянная, с широкими ступенями лестница без перил вела вниз. На стенах с осыпающейся краской были размашисто нарисованы кривые синие стрелки и выразительная надпись: «Моются там!!» Осторожно спустившись по ненадежной лестнице, я приоткрыла тяжелую, на пружине, скрипучую дверь.

Я была готова к умывальне, похожей на старый сарай. Но довольно просторное помещение без окон выглядело более-менее прилично. Освещалось оно двумя уныло свисающими с потолка керосиновыми светильниками – прогресс в виде электричества, давно распространенного на Побережье, сюда еще не добрался.

В туалетной комнате я увидела голубую, с кривой трещиной, раковину с медным рукомойником. Над раковиной тускнело овальное зеркало в деревянной раме. Я заглянула в него и ужаснулась: как отвратительно выгляжу! Бледная, перепачканная, точно подтаявший снег!

На железной, чуть тронутой ржавчиной полке желтела мыльница-ракушка с увесистым куском душистого мыла. На крючки можно повесить одежду, на широкую лавку – положить вещи. Из умывальни проход вел в нежарко натопленную деревянную комнатку. На низенькой полке выстроились в ряд разноцветные ковшики – красный, оранжевый, белый. На полу поблескивали несколько тазов, вложенные один в другого. Был даже душ, прилаженный к громоздкому подвесному баку. Ничего роскошного я не ожидала, а для того, чтобы просто помыться с дороги, все это вполне годилось.

Задвинув щеколду, я развязала пояс бархатистого бордового халата. И по привычке глянула на тонкий, давно заживший шрам на левой груди.

Мастихин… Мастихин – узкая металлическая лопаточка, которой художники смешивают густые масляные краски или очищают палитру. Мастихином можно наносить мазки, чтобы создать на холсте особую текстуру. Мастихином можно творить. А еще, как я поняла однажды, заостренным концом мастихина можно с силой провести по груди любимой женщины. За что? Только за то, что она, как показалось мужчине, слишком весело и кокетливо разговаривала со своим коллегой!

«Да ни с кем я не кокетничала, это была деловая беседа!» – крикнула я тогда. Он не поверил.

Брызнувшую кровь я остановила быстро. Но узкий шрам остался навсегда на груди… и на сердце.

Конечно, муж не хотел меня убивать или калечить. Он уверял потом, что вовсе не собирался царапать меня мастихином, – убеждал, что всё произошло случайно, просто от нахлынувшей ревности резко потемнело в глазах. Но мне показалось, что он намеренно решил сделать мне больно и, конечно же, испугать. Ведь он не накинулся на меня прилюдно. Подождал, пока мы вместе придем домой.

Это произошло давно – лет пять назад. Сейчас я ругаю себя, что не ушла от мужа в тот же вечер. Ведь еще жив был мой прекрасный папа, который бесконечно мною дорожил, называл «своим подснежником» и повторял, что в профессии я талантливее его и многого добьюсь. Отчего же я не отправилась к отцу? Я боялась за папу – он был пожилым человеком с больным сердцем, и я не хотела, чтобы он за меня переживал.

К тому же Марис наутро так молил о прощении, так крепко меня обнимал, так внушал, что этого не повторится, такие роскошные желтые розы положил на мой столик, что я почти поверила – это всего лишь случайный взрыв. И я так его любила… Так любила.

Мастихином муж действительно больше не вооружался. Правда, было много других вспышек, которые я раз за разом прощала. Но как же трудно было от него уйти!

Я ведь ни встречалась ни с кем ни до, ни после Мариса. У нас было столько волшебных, светлых минут, которые я тоже, к сожалению, не могу забыть. Мы вместе ходили на танцы, и нас называли самой красивой парой города. Мы дружно выращивали розы в палисаднике. Мы устроили уютную галерею в парке Оранжевых Лучей, и там собирались самые талантливые художники. А какой мы выстроили особняк на Побережье! Жили в крошечном золотистом дворце с видом на океан…

Только когда я поняла, что у Мариса есть любовница, начала тайком рассылать письма в иные земли и подыскивать работу подальше от любимого города. Папа умер – на Побережье родственников у меня не осталось. Ребенка я так и не родила – Марис детей категорически не хотел и запрещал даже думать об этом.

Но уезжать было очень тяжело, больно. На Побережье меня ценили, предлагали новые интересные проекты. Старенький профессор, узнав о том, что я собралась уезжать, всплеснул руками: «Злата, дорогая! Да как же мы без вас?!» Но, видно, что-то разглядел в моих глазах, поэтому не стал отговаривать – только крепко обнял и от всей души пожелал удачи.