Звёздные странники

Глава 1. Сад и пепел

Сад опустел не сразу.

Сначала ушла Элира — поднялась со скамьи, оправила платье и сказала, что должна проверить Рубею. Мира вызвалась её проводить, хотя Элира не просила. Рубея убежала ещё раньше — ей наскучило сидеть со взрослыми, и она умчалась по дорожке, сорвав на бегу розу. Её шаги ещё звенели где-то за платанами, а потом стихли. И остались только двое.

Арктур проводил их взглядом и не двинулся с места. Он сидел на каменной скамье у самого большого фонтана — чаши, высеченной из цельного куска лазурита. Вода стекала по краям, и в её струях играло послеполуденное солнце. Он был без мундира, в простой белой рубашке, ворот расстёгнут. Перстень на левой руке потускнел от времени — он не снимал его уже много лет и не собирался снимать.

Адъютант появился бесшумно. Возник из-за платанов, склонил голову, протянул тонкую пластинку донесения. Арктур взял её, пробежал глазами. Адъютант исчез так же бесшумно, как появился.

Элирия стояла у шпалеры с плетистыми розами. Она не смотрела на него — она смотрела на цветы. Но когда он опустил пластинку, она повернулась.

— Марс? — спросила она.

— Жив.

— Венера?

— Жива.

— Меркурий?

— Тоже. Все трое возвращаются с флотом.

Она выдохнула. Медленно. Так выдыхают, когда держат воздух уже несколько дней и наконец позволяют себе отпустить. Потом отвернулась обратно к розам, и её пальцы коснулись лепестка — алого, почти чёрного в тени.

— А остальные? — спросила она, не оборачиваясь.

— Потери есть. Дредноуты, истребители.

— Хорошо.

Арктур смотрел на её спину — прямую, напряжённую. Серебристые волосы были собраны в низкий узел, и несколько прядей выбились и лежали на плечах. Она была в тёмном платье — простом, без украшений, без вышивки. Он знал, что она выбрала его не случайно. Не для траура — для того, чтобы никто не спрашивал, почему она не в трауре.

— Ты не спрашиваешь о Валериусе, — сказал он.

— Я знаю о Валериусе. — Голос был ровным. Слишком ровным. — Он прикрыл нас. Меня, Миру, слуг. Всех. И остался.

— Да.

— Это всё, что мне нужно знать.

Она отошла от шпалеры и села в плетёное кресло — то самое, в котором сидела весь день. Арктур подвинулся, освобождая место, хотя она сидела не рядом с ним, а напротив, через дорожку. Но он всё равно подвинулся — по привычке.

— Ты устала, — сказал он.

Она подняла на него глаза. Золотистые, с вертикальными зрачками — эльфийская кровь, которую не спрятать. Покрасневшие то ли от бессонницы, то ли от слёз, которые она так и не пролила. Арктур знал её достаточно долго, чтобы понимать: если она не плакала при всех, значит, будет плакать одна.

Фонтан журчал. Вода падала в чашу, и звук был ровным, бесконечным — такой звук мог бы длиться вечно, если бы не осень, если бы не заморозки, если бы садовник не сливал воду на зиму. Но пока ещё было тепло. Пока ещё розы цвели.

Она поднялась. Медленно, опираясь о подлокотник. Подошла к шпалере, сорвала одну розу. Тёмно-алую, почти чёрную в тенях. Поднесла к лицу. Шип уколол палец, но она не поморщилась.

— Странно, — сказала она и покачала головой, будто отметая что-то.

— Ты о чём?

— Нет. Не важно.

И он понял. Понял без слов — про чай, про розы, про все слова, которые они говорили вместо других.

Она повернулась к нему. Роза в её пальцах чуть подрагивала. Солнце било сквозь листву, и свет ложился на её лицо золотыми пятнами. Арктур смотрел на неё и видел — не старуху, не вдову, не мать своих детей. Он видел девочку, которая когда-то стояла в этом же саду и говорила ему: «Если ты сейчас уйдёшь, не возвращайся». Он ушёл. Но возвращался — каждый день, каждый год, каждое утро, когда просыпался и думал о ней.

— О чём ты думаешь? — спросила она.

— О том же, о чём и ты.

Она чуть усмехнулась. Одними уголками губ. Потом шагнула к нему и протянула розу.

— Возьми.

— Зачем?

— Не знаю. Просто возьми.

Он взял. Их пальцы соприкоснулись — её холодные, его тёплые. Роза легла в его ладонь, и шип, тот самый, что уколол её, кольнул его в то же место.

— Я пойду, — сказала она.

— Да.

Она пошла по дорожке. Гравий хрустел под ногами. У арки, увитой плющом, она остановилась. Не обернулась. Просто замерла на секунду, и он видел, как её плечи дрогнули — один раз, почти незаметно.

— Арктур.

— Да?

— Завтра. Чай. Только давай я сама заварю.

Она ушла. Арка поглотила её — высокую, прямую, в тёмном платье. Он остался сидеть на скамье. В одной руке — донесение, уже не важное. В другой — роза, тёмно-алая, почти чёрная.

Фонтан журчал. Птицы в кронах затихли — солнце ушло за деревья, и сад погрузился в сумерки. Арктур сидел и смотрел на воду. Он думал о том, что завтра — это очень хорошее слово. Особенно когда тебе за шестьдесят, ты только что потерял друга, а женщина, которую ты любил всю жизнь, сказала «завтра» — и это не было прощанием.

Он поднялся, опираясь о край фонтана. Розу положил на скамью — не выбросил. Донесение убрал в карман. Постоял ещё минуту, глядя на воду, на плавающие лепестки, на своё отражение — размытое, дрожащее.

Потом пошёл к дворцу. Завтра будет новый день. А сегодня был только сад, и розы, и тишина. И женщина, которая сказала «завтра» так, будто это что-то значило.

Пепелище ещё дымилось.

Небо над поместьем Валькоров было серым, низким — не от туч, а от пепла, который всё ещё висел в воздухе и оседал на траву, на деревья, на губы. Запах гари пропитал всё: камень, землю, одежду. Белые стены, когда-то увитые плющом, почернели. Красная черепица осыпалась, и осколки хрустели под ногами. Западное крыло выгорело полностью — только остов камина торчал, как сломанный зуб. Восточное крыло уцелело, но окна были выбиты, и ветер гулял сквозь пустые проёмы, разнося пепел по комнатам, где ещё недавно спали дети.

Арг стоял у того, что раньше было главным входом. Мундир его был в саже, короткие волосы топорщились — он то и дело проводил по ним ладонью, размазывая грязь. Вокруг, полукругом, держались охранники в имперской броне. Они не разговаривали. Смотрели в небо.