Звёздный огонь Дракона

Пролог. Искра в ночи

Дисклеймер 18+

Дорогие читатели! Это произведение в жанре тёмного эротического фэнтези предназначено исключительно для лиц старше 18 лет. Все события вымышлены, все совпадения случайны, мир Этериона — плод авторской фантазии. Все участники интимных сцен являются совершеннолетними (старше 18 лет) и действуют по обоюдному осознанному согласию. Произведение содержит откровенные сцены, элементы доминирования и психологического напряжения, описанные в художественной форме. Если вам не исполнилось 18 лет — пожалуйста, закройте эту книгу. Приятного чтения!

Дождь в Петербурге умеет быть подлым.

Не тот честный ливень, что обрушивается стеной и хотя бы предупреждает грохотом по карнизам, — нет. Питерский дождь подкрадывается мелкой моросью, въедается в воротник, пробирается под куртку и сидит там, холодный и липкий, напоминая, что ты в этом городе чужая, даже если родилась в нём двадцать три года назад.

Я стояла на углу Большой Морской, прижимая к груди телефон, экран которого ещё светился последним сообщением от Антона. «Ты слишком много о себе думаешь. С тобой невозможно». Три точки. Потом — ничего. Он вышел из сети. Удобно, правда? Сначала довести девушку до того, что она в десять вечера выскакивает из кафе без зонта, а потом — раз — и оффлайн. Чистая совесть, никаких неудобных ответов.

— Ну и пожалуйста, — прошептала я, и пар изо рта смешался с моросью. — Невозможная так невозможная.

Меня зовут Ева. Ева Соколова, бариста из кофейни «Тёплый угол» на Фонтанке, мастер латте-арта, повелительница утренних очередей и, как выяснилось пять минут назад, девушка, с которой невозможно. Я умею вытягивать из эспрессо такой узор, что бизнесмены в дорогих пальто замирают и фотографируют чашку, прежде чем выпить. Я умею ставить на место хамов, требующих «капучино, но без молока и без пены». А вот удержать рядом мужчину, который не считает, что женщина должна молчать и кивать, — нет, не умею. И знаете что? Я начинала подозревать, что дело не во мне. Дело в том, что я не готова кивать.

Внутренний стержень — так называла это бабушка. «У тебя, Евка, стержень. С таким стержнем либо корону носят, либо в одиночестве сидят». Бабушки нет уже четыре года, а её слова до сих пор звенят во мне, как монетки в пустой банке.

Я свернула в переулок, чтобы срезать дорогу к метро, и тут увидела свет. Тёплый, янтарный, льющийся из приоткрытой двери здания, которое я готова была поклясться, что видела закрытым ещё днём. Старый особняк с лепниной, табличка потускнела от времени: «Музей восточных и забытых древностей. Частная коллекция».

Дверь была приоткрыта. В одиннадцатом часу вечера. В дождь.

Логика кричала: иди в метро, дурёха. Но логика и я давно живём в разных квартирах. Холод пробирал до костей, а оттуда тянуло теплом и запахом старого дерева, воска и чего-то ещё — пряного, дымного, незнакомого. Я толкнула дверь.

— Здравствуйте? Тут открыто?

Тишина. Только мягкое потрескивание — будто где-то горел камин. Я шагнула внутрь, и дверь за спиной затворилась с тихим щелчком. Сердце ёкнуло, но я заставила себя выдохнуть. Сквозняк. Просто сквозняк.

Зал был маленький, забитый витринами. Маски, кинжалы с волнистыми лезвиями, потускневшие иконы непонятных богов, чаши, монеты, нефритовые звери. Ни одной души. Ни смотрителя, ни кассы. Лампы под зелёными абажурами горели вполнакала, и в их свете пыль висела в воздухе золотыми хлопьями.

— Есть кто живой? — голос мой прозвучал глуше, чем хотелось.

И тогда я увидела его.

Он лежал на чёрной бархатной подушке под отдельным стеклянным колпаком, в центре зала, будто всё остальное было лишь свитой при короле. Амулет. Размером с мою ладонь, на тяжёлой цепи. Дракон, свернувшийся кольцом, кусающий собственный хвост, отлитый из металла, который не был ни золотом, ни серебром, — он переливался, как нефть на воде, как северное сияние, запертое в металле. А в том месте, где у дракона должен был быть глаз, горел крошечный огонёк. Не отражение лампы. Свой собственный. Живой.

Я подошла ближе. Я знаю, знаю — нельзя. В музеях нельзя трогать, нельзя подходить, нельзя дышать на витрины. Но огонёк в драконьем глазу пульсировал в такт моему сердцу, и это было так странно, так невозможно, что я наклонилась к самому стеклу.

— Привет, — выдохнула я, и от моего дыхания стекло запотело. — Ты тоже тут один?

Огонёк вспыхнул ярче.

Колпак был не заперт. Я поняла это, едва коснувшись пальцами холодного стекла, — оно сдвинулось легко, бесшумно, словно ждало именно меня. Здравый смысл в последний раз попытался достучаться: «Ева. Закрой. Уходи». Но рука уже тянулась к амулету, и пальцы сомкнулись на металле.

Он был тёплым. Не комнатной температуры — тёплым, как живая кожа, как чужая ладонь, которую сжимаешь в мороз. И в ту секунду, когда мои пальцы охватили дракона, огонёк в его глазу полыхнул, заливая зал багровым светом.

— Что за…

Цепь сама собой обвилась вокруг моего запястья. Я дёрнулась — поздно. Металл сжался, не больно, но крепко, как браслет, как наручник, как обещание. А потом пол под ногами исчез.

Не провалился — именно исчез, растворился, будто его никогда не было, и я полетела вниз, в чёрную воронку, расцвеченную искрами. Крик застрял в горле. Ветер рвал волосы, выбивал слёзы из глаз, а вокруг кружились звёзды — настоящие, огромные, чужие созвездия, которых я никогда не видела над Петербургом. Я падала сквозь ночь, сквозь холод и жар одновременно, и амулет на запястье горел, как раскалённое клеймо, и я слышала — клянусь, я слышала — голос. Низкий, глубокий, рокочущий, как далёкая гроза.

«Наконец-то. Я ждал тебя так долго».

А потом был удар.

Снег. Я лежала в снегу, и это было первое, что я осознала, — ледяная белизна забивалась за воротник, в рукава, обжигала щёку. Я закашлялась, перевернулась на спину и уставилась в небо.

Два месяца. На небе висели две луны — одна большая, голубоватая, другая маленькая, цвета запёкшейся крови. И звёзды, россыпь незнакомых звёзд, складывающихся в узоры, которых нет ни на одной земной карте.