Звёзды над Парижем

Глава 40. О предложениях, от которых не отказываются. Часть 1. (Антуан Эго)

Ты моё противоядие —
Растопи меня в своих объятиях,
Моя надежда на любовь, моё проклятие,
Но, я молю тебя: не дай мне потерять её…
(Jah Khalib)

Антуан чувствовал себя тряпкой — хуже всего, когда ты знаешь, что близкому тебе человеку, возможно, в данный момент нужна помощь, а ты вдруг оказываешься на больничной койке, не в силах даже башку от подушки оторвать.

— Далеко ли вы собрались, мсье? — в палату вошел врач.

Эго только сморщился, сжимая пальцы на капельнице.

— Я уже говорил — мне нужно уйти…

— А ничего, что у вас был сильнейший приступ тахикардии? Если он повторится, то нет никаких гарантий, что вас снова довезут до больницы живым. Как вам такое, мсье? Вы отдаете себе отчет, что будет, если…

— У меня форс-мажорные обстоятельства…

— И какие же, если не секрет?

Эго, всё-таки достав капельницу, сел на кровати и посмотрел на мужчину так, — как ему самому показалось максимально убедительно, — чтобы тот сразу понял — не время задавать столь идиотские вопросы.

— Что, скажите мне, может быть важнее собственного здоровья?

Эго не успел ответить, потому что боль в груди внезапно снова вернулась, и не давала нормально дышать. Он не смог даже выпрямиться. Не говоря уже о том, чтобы встать и куда-то пойти. Чувство беспомощности и полного отчаяния накрыло его с головой, и захотелось громко и надрывно орать. Но даже из горла вырывались лишь хрипы. Снова набежали медсестры.

— …мсье, приподнимитесь. Да, вот так. Это под язык. Давайте-давайте, сейчас будет полегче…

Антуан с трудом разомкнул губы, которые, казалось, онемели окончательно, и почувствовал только, как холодные пальцы врача просунули между ними таблетку.

— …снимем ещё кардиограмму, посмотрим на изменения…

Его голова снова упала на подушку, не поддерживаемая больше руками врача. Белый, весь в трещинах, потолок палаты слишком резал по глазам.

— …похоже, сильно нарушен ритм…

— …можно ещё лидокаин по вене, чтоб наверняка…

Антуан, зажмурившись, услышал, как торопливо вышла и снова вошла медсестра, беря его руку и затягивая на локтевом сгибе жгут.

— …что там с кардиограммой?

— …главное, что спазмы желудочков мы сняли…

— …значит, стабилизируется…

Укол был больным, но вся грудная клетка болела куда сильнее, чтобы Антуан обращал внимание на такую мелочь, как игла, вонзившаяся в тонкую синюю вену. На какое-то мгновение Эго стало очень страшно. Это были мысли о смерти. И мгновенно вспомнились все те случаи загадочных сердечных приступов, от которых поумирало уже достаточно народу. И паршивее всего было осознание того, что Фрай, возможно, посчитает это отказом разговаривать и отвечать на вопросы. Проклятые домыслы полезли в голову будто змеи. Так не вовремя. Антуан отчетливо помнил, как его привезли на допрос, а потом была только сгущающаяся темнота, обжигающая боль и выкрики: «неотложку» и «сердце, мать его, приезжайте срочно». Антуан жалел, что не успел спросить Фрая, знает ли тот вообще об аварии.

— …мсье… у вас в роду сердечники были? Наследственные заболевания имеются? Мсье, вы должны сказать, что спровоцировало такой сильный приступ… вы слышите?

Антуан с усилием перевел глаза на склонившихся над ним людей в белых халатах. Говорить тоже было трудно — язык не шевелился, а в горле першило. Эго, что было сил, вцепился в матрас и принялся считать секунды до того, как он… либо сдохнет, либо ему станет лучше.

Хотя, какое там к черту «лучше»?!

Он боялся даже закрывать глаза — едва он делал это, как видел перед собой Колетт. И каждая деталь её внешности приобретала особенно-острые очертания, и от этого Эго казалось, что он медленно сходит с ума. Каждый громкий удар сердца, — которое он слышал теперь отчетливо, как никогда, — будто твердил: «Это ты виноват!».

— Мне… нужен… телефон…

— Обойдетесь, — моментально отказал врач. — Лежите смирно, поставим ещё капельницу, приступ уже купируется, и, если всё придет в норму, то завтра-послезавтра вернетесь к обычной жизни…

— Завтра-послезавтра?! — Эго подумал, что не так услышал. — Вы не понимаете… у меня…

— Это вы, похоже, не понимаете, что у вас больное сердце, а с ним не шутят!

Его оставили одного в палате.

Велели не вставать.

И не нервничать.

За окном уже занимался рассвет.

И Антуан, мечась в агонии, возненавидел Байо ещё больше, чем раньше — он ведь знал, что доверять этому мудаку — себе дороже. Какого черта Байо не позвонил?! Не сумел как-то передать через Фрая информацию о поездке на опознание?! То, что он также не питает к нему светлых чувств, Эго знал давно, но сейчас ситуация была слишком выходящей за рамки, чтобы отмалчиваться.

— …так, мадмуазель, я вам, вроде, прямо говорю — к нему нельзя! — когда Эго вдруг начал думать на самое худшее, что могло случиться, за дверями раздались шаги и громкие голоса. — У него был приступ, сейчас нужен только покой, мы сделали всё, что могли. И нужно подождать…

— Я не собираюсь ничего ждать! Я на пару секунд! Я хочу его увидеть! Пожалуйста!

Антуан сперва не поверил в то, что услышал.

— …как вас вообще через пост пропустили? В таком состоянии! Вы же пьяны! Мадмуазель! Покиньте помещение, пока мы не применили силу!

— …применяйте, что хотите — я на вас сама жалобу накатаю — мало не покажется! Я — его близкий человек, и я имею право его увидеть!

Он приподнялся на локтях. Шаги уже были рядом с палатой. И наконец дверь распахнулась.

— Антуан! — в этот момент у Эго в животе будто тугая пружина разорвалась, и стало легче. Как если бы он долгое время находился в закрытой сауне, а потом вышел на свежий воздух. И смог нормально вдохнуть. — Лежи!

И вот Тату уже подскочила к его кровати и надавила на плечи, судорожно сглатывая слезы, льющиеся из глаз с размазанным напрочь макияжем. А он протянул руку, — которая всё ещё казалась неподъемной, даже инородной, — чтобы коснуться её. Просто потому, что нужно убедиться. Убедиться, что это не галлюцинация.