Звёзды над Парижем

Глава 47. О том, как застать Эго врасплох и душевой романтике (Колетт Тату)

Проводив Антуана, Колетт ещё долго металась по дому. Как зверь, попавший в капкан. Не зная, что ей теперь делать и как успокоиться. Почему-то чувство обречённости накрыло её в самый неподходящий момент. Она чувствовала, что поспать больше не удастся — слишком много тревожных мыслей. И вот снова она вошла в кабинет Эго, который, к её большому удивлению, оказался незапертым. Находиться там одной было довольно неприятно — Тату вдруг вспомнила, как одним утром, когда Эго убежал на важную встречу, она зачем-то схватила трубку звонящего телефона, и узнала, что Сорель уже нарисовался в зоне досягаемости. С того дня всё и закрутилось. И не может остановиться до сих пор.

Колетт с грустью вспомнила о Розенкранце — с его присутствием в доме, и даже в этом кабинете, было как-то спокойнее и лучше. Да и вообще, раньше — или, может, ей так лишь казалось, — здесь не было так пусто и одиноко. Колетт заметила, что этот едкий и агрессивный, в обычном понимании, красный цвет повсюду, буквально кричал об одиночестве и боли. Рабочее место Антуана теперь казалось маленьким островком в этом безнадежном море, вот-вот готовым не выдержать натиск волн суровой реальности. И старый портрет над столом, — Колетт не могла поднять глаза, как бы ни старалась, — будто был суровым палачом, смотрящим с высоты птичьего полета. Так безразлично-холодно. От всего этого захотелось немедленно уйти. Но Тату не пришла бы сюда, если бы не одно дело, которое она считала своим долгом сделать для Антуана. Осторожно сев в кресло, Колетт потянула на себя нижний ящик. Пузырек с синими капсулами стоял на положенном ему месте. Сделав глубокий вдох, как перед прыжком с парашютом, она вытащила его, снова читая название на стершейся бумажке. Последние сомнения ещё грызли, когда она закрыла ящик, и тут случайно взглядом зацепилась за документы, лежащие на столе. Лезть в чужие переписки или шерстить какие-то личные бумаги других людей — Колетт никогда не считала это чем-то правильным и дозволенным, но сейчас чувство того, что она просто обязана всё узнать, оказалось сильнее остального.

Сперва Тату увидела свидетельство о смерти Анны Де-Ришаль, о подлинности написанного ею завещания, а дальше была куча каких-то бумаг, подтверждающих права Антуана на наследство. Стандартные, в общем-то, документы в таких случаях. Но после её взгляд остановился на выписке из психиатрической клиники, датирующейся тысяча девятьсот семьдесят восьмым годом. Произведя нехитрые расчеты, Колетт поняла, тогда Антуану было около трех лет. Как было написано в справке, его мать «прошла курс лечения от…» — как ни старалась Колетт разглядеть стершееся слово, обозначающее заболевание, ничего не вышло, — и затем ниже была приписка, что ей рекомендуют проходить лечение раз в год. А потом, случайно перебирая оставшиеся бумаги, и стараясь ничего не перепутать, и сложить как было, Колетт вдруг обнаружила рецепт с названием, которое было и на пузырьке с лекарством Антуана. На рецепте стояла всё та же печать психиатрической клиники. И роспись врача была несколько похожа на ту, что стояла на выписке Анны.

Тату засомневалась, что это — совпадение. И она помнила слова Фрая о том, что у Эго до совершеннолетия, да и после, наверное, был свой собственный врач, который ставил ему диагноз. Который выписывал лекарства, и который, наверняка, может пролить свет на всю эту ужасную историю с его матерью, которая не могла ни с того, ни с сего начать кидаться на сына и мечтать его убить. Вернув все бумаги на прежнее место, Колетт покинула кабинет. Но мысли не оставляли её в покое. А в любых непонятных ситуациях современные люди пользуются интернетом. И Тату не была исключением — она решила, что найдет сайт клиники, и посмотрит её архив. Там, возможно, найдет и врача, выписавшего Анне, скорее уж, а не Эго, этот препарат, который в дальнейшем стал запрещенным. Однако поиски не увенчались успехом — Всемогущий Гугл сообщил, что «клиника давно разрушена, её история не отражена ни в одном известном ему интернет-источнике, и никаких сведений предоставить он просто не в состоянии». Оставалась одна надежда на книгу, в которой должна была быть чуть более подробная, чем в интернете, информация об Эго, о семействе Де-Ришаль и о матери Антуана в частности. Недаром же сам Гюсто был причастен к её написанию. Колетт снова огорчилась тем, что она знала о Гюсто так мало, практически ничего, включая тот факт, что они с Антуаном — родственники…

Весь день Колетт не могла успокоиться. Не могла перестать думать об Антуане. И о его прошлом. Так повлиявшем на настоящее. Именно это выводило из всякого равновесия — она постоянно возвращалась мыслями к самой первой их неофициальной встрече. И словам, сказанным тогда Байо, вроде, в шутку, но… в каждой шутке, как известно, есть доля правды. О том, что Эго — совсем другой вдали от глянцевых обложек. Мог ли кто-то из них тогда знать, что будет дальше? И ведь Колетт сама до последнего считала, что её отношение к Эго не изменится — он навсегда останется для неё кулинарным снобом с ещё более скверным характером. Тогда она ничего не знала о его жизни, о его друзьях-родителях, о его бывших женщинах-мужчинах. А сейчас, зная лишь какую-то малую часть из всего этого, выходит, что она всё чаще, где-то глубоко внутри, но задается вопросом, правильно ли поступила, вступив с ним в отношения. Стоило ли это вообще делать, когда все её знакомые и родители в один голос кричали: «Оставь его! Вы не пара!». По правде сказать, Колетт больше злилась на себя за то, что после одной только что узнанной ею шокирующей информации, вопреки внутреннему голосу, призывавшему остановиться, полезла туда, куда не стоило, уж точно. Безымянная папка с изображениями, находящаяся на рабочем столе его ноутбука. Что именно она собиралась там увидеть? Но увидела лишь то, что ещё больше вогнало в ревностно-депрессивное состояние — фотографии Антуана с Сорелем. По дате создания папки стало ясно, что эти снимки сделаны пару лет назад. Собственно, незадолго до их расставания. Тогда Антуан выглядел несколько по-другому. И он на самом деле был «другим», именно в том понимании, как о нём говорил Байо. Фотографии были домашними. Даже слишком. Колетт отметила, что в глазах Антуана совсем нет разрывающей сердце тоски, с которой он иногда смотрит на неё. Не было и этой, иногда кажущейся ей чересчур жестокой и холодной, усмешки.