Звёзды над Парижем

Глава 50. О сделках с совестью (Франсуа Байо)

Снег бесшумно падал на крышку гроба.

Байо следил за причудливо кружащимися на ветру снежинками взглядом, желая переключиться хоть на несколько мгновений. Церемония прощания с Элоизой была крайне скромная — он не стал звать ни её бывших коллег, ни дальних родственников, которые, наверняка, бы и не приехали. Только он, дети, — несмотря на все внутренние противоречия, раздирающие его на крупицы, он взял их с собой, — священник, и… Колетт. Колетт Тату, что приехала одной из первых, наплевав на все их разногласия. Байо сперва не мог в это поверить. Она просто взяла и приехала, — её ладонь на секунду накрыла его холодную руку, — и тогда Франсуа показалось, что он вот-вот задохнется, будто его из сугроба вышвырнули в раскаленное жерло вулкана.

— …спасибо, что… — Байо сглотнул, ведь воздух не проходил в распухшее горло, — ты здесь…

— Франс, брось… объясни лучше, зачем ты взял детей? — шепотом ответила ему Колетт, глянув на бледные личики малышей, явно пребывающих в глубочайшем шоке.

— …я решил, что не стану скрывать от них… — Байо крепче прижал к себе сыновей, жмущихся к нему на узких скамейках, — они должны знать, чем заканчивается жизнь… смертью…

Священник продолжал читать молитву, а пустынное кладбище с каждым новым словом продолжало всё больше укрывать снежным одеялом — тихим, белоснежным и самым надежным, — если что-то и способно было выразить нынешнее состояние Франсуа, так это был снег. Он пару раз ловил себя на мысли, что ему хочется оказаться на месте Элоизы и лежать под этим толстым снежным настом, в промерзшей земле. Быть может, хоть так он бы избавился от грызущего его сердце огромными зубищами чувства вины.

— Можете подойти и попрощаться… — сказал священник и захлопнул книгу в черном кожаном переплете с крестом на обложке, а после, склонив голову, почерпнул тремя пальцами из позолоченной лодочки святую воду, чтобы окропить гроб. — Во имя Отца и Сына, и Святого Духа…

Байо почувствовал, что ноги у него трясутся так, словно он бежал марафон. Он едва заставил себя подняться и взять в немеющие пальцы две бордовые розы. Несколько шагов показались ему непреодолимым препятствием. Сердце бухало где-то в глотке, глаза слезились, — а Байо до последнего уверял себя, что это лишь от бьющего в лицо ветра, — он не мог оглянуться, чтобы посмотреть на детей, которые остались с Колетт. Он смутно представлял, что они чувствуют, но краем сознания понимал — мало того, что он — херовый отец, — так ещё и мазохист. Сколько боли он уже причинил им, а сколько впереди…

На губы против его воли вдруг выползла усмешка, и Байо испугался, что кто-то, увидев его в таком состоянии, решит, что он — псих. И будет… прав?

Загибающиеся на морозе розы с характерным стуком упали на крышку, тут же потеряв некоторые лепестки. Байо зажмурился, сжимая кулаки и выравнивая дыхание: нужно было держаться — снова — нужно, — а вот кому — вопрос. Но, быть может, ему самому ещё «нужнее» стало именно сейчас?

— …мсье, скажете, когда можно отпускать… — тут к нему обратился работник кладбища, вырывая из задумчивости.

— Да, конечно… — глухо отозвался Байо и повернулся, наконец, к детям. — Мотя, Беня… идите, попрощайтесь с мамой…

Их подвела Колетт. За всё время церемонии мальчишки не произнесли ни слова. А сейчас смотрели на него огромными глазами, немо открывая рты. Ещё четыре белые розы легли на запорошенный снегом гроб. И Байо, чтобы не травмировать и так травмированных детей, кивнул работнику, нажимавшему на сверкающий клапан. Гроб, чуть качнувшись, медленно стал опускаться в яму.

— …прощай, Лиз… — Байо кое-как нашел в себе силы улыбнуться и успел коснуться гладкой поверхности погребального сосуда, — прости меня за всё…

— …она всё равно будет рядом с вами… — Колетт присела к ребятам, начавшим нервничать ещё больше, — вот здесь… вы только помните её всегда…

Малыши проследили за движением руки Тату, что указала на сердце. Байо дёрнулся, ощутив, как в его сердце что-то будто лопнуло. И горячая волна, стремительно затопляющая его внутренности, была похожа на адскую лаву — он судорожно перевёл взгляд на Колетт, что будто специально встретила его напрямую и улыбнулась. Это была улыбка настоящего друга. Друга, который вытащит из любой задницы. Но именно тут Франсуа окончательно осознал, что ему от неё нужно совсем не это…

— Колли, могу я… тебя кое о чем попросить? — Байо снова смотрел в сторону. — Пожалуйста…

— …смотря, о чем… — насторожилась Тату.

— …позаботься о Мотьке и Беньке…

Колетт фыркнула и резко поднялась с корточек.

— …я знаю-знаю… — Байо удержал её на месте, когда она решила уйти, — я имел в виду, позаботься о них, если… со мной что-то…

— Так, стоп! — Колетт поджала губы, выражая крайнюю раздражённость.

— Колли, пойми, кроме меня у них никого…

— …неужели? — перебивая, выгнула бровь Колетт. — А твой отец?

И тогда захотелось громко расхохотаться.

— … я не хочу о нём думать и говорить, — отрезал Франсуа, качнув головой — ветер неприятно холодил затылок — невероятно «лысый» затылок после чертовой «стрижки», — он поднял воротник куртки, нахлобучивая шапку на глаза, — по нему ж тюрьма плачет…

— …а по тебе? — Колетт резко глянула на него, когда дети, потеряв интерес к происходящему, отошли обратно к скамейкам. — Во что ты всё-таки вляпался, Франс, а?!

Байо сморщился — рассказывать всё у него было ни сил, ни желания, ни разрешения, как это ни странно, — он отчетливо вспомнил разговор с Астором. И не понять, что тот не станет шутить — не мог. На самом-то деле, всё встало на свои места ещё давно — как только его чокнутый папаша начал всё эти разговоры о «второй власти». Криминальная философия его отца была болотом, в которое ступить по глупости — раз плюнуть, но вот понять, что из него уже не выбраться, — этот шанс даётся лишь единицам. И он, Франсуа Байо, кажется, его не заслужил.

— Колли, прошу… ради всего того хорошего, что между нами было… — он понял, что должен сейчас сказать хотя бы то, что лежит на душе камнем, давящим грудную клетку изо дня в день, — просто позаботься о моих детях, как сможешь… просто… мне больше некого попросить…