Зыбкая явь сновидений

Пролог

Межсонье... Пространство тонкого мира сновидений, не принадлежащее кому-либо из сновидцев, свободное от цвета и очертаний, времени и пространства. Здесь всё Ничто, и всё Нечто. Нечто зыбкое и пластичное, готовое подчиниться тому, у кого хватит сил, воли и фантазии навязать форму — появись он здесь.
И он появился. Часть межсонья поплыла, сгущаясь и уплотняясь, и превратилась в серебристо-серого филина. Филин повертел головой, трижды ухнул и махнул крыльями. По серебру перьев прозмеились багровые молнии, и где-то далеко внизу проявилась площадка, покрытая грубыми плитами из серого камня. Он взмахнул ещё раз, и по площадке заструились, замыкаясь в круг, серебристые переплетения то ли рун, то ли просто узоров. Удовлетворённо оглядев получившееся, пернатый творец опустился в центр круга, расправил крылья и глухо ухнул:

— Мэл-эй-ниа! Мэл-эй-ниа! Мэл!

На краю площадки, за пределами рунного круга вспучилось чёрное пятно. Из него появилась чёрная, чугунного кружева, скамейка. Затем на скамейке возникла, словно и сидела на ней если не всю жизнь, то последние полчаса точно, дама в чёрном. Широкие, по моде восемнадцатого века, юбки зрительно расширяли её и без того массивное тело, а чёрное кружево пышного чепца подчёркивало мертвенно-бледную белизну лица. Рядом с ней на скамейке примостился чёрный бульдог с короткой толстой мордой, такой же морщинистой, как и лицо его хозяйки.

— Какой же ты громкий, Филасеос, — недовольно скривилась дама, отчего её массивные, переходящие друг в друга три или четыре подбородка, заколыхались, словно желе, а морщины сбежались ещё теснее, придавая ей сходство то ли с печёным яблоком, то ли с грубым, узловатым корнем. — Я давно уже не Мэлэйниа, а Меланья. Княгиня Меланья Ильинична Чёрно-Озерецкая.

— И как же к тебе теперь обращаться? — полюбопытствовал филин. — Ваше сиятельство? Или Ваше темнейшество?

Княгиня ничего не ответила, а филин задумчиво продолжал:

— Знаешь, прежней ты мне больше нравилась.

— Мне тоже, — согласилась княгиня. — «я прежняя» больше нравилась. Как и ты без перьев.

— Я с этим украшением, — филин поднял крыло, демонстративно любуясь перьями, — может, и расстанусь. А вот ты, если не прекратишь свои игрища... Или тебе мало этого?

Филин повёл крылом, словно обводя им массивную фигуру собеседницы.

— От этого, — дама величественно поднялась со скамейки, — я ещё избавлюсь. А вот ты, бывший любимец богов, от перьев — никогда.

И она глухо засмеялась.

— Я тебя предупредил, — щёлкнул багровым клювом филин. — Аит закрыт для тебя.

Княгиня засмеялась ещё раз.

— Ты всё такой же наивный, Филасеос! — ухмыльнулась она.

И исчезла. Вместе с ней исчезла и скамейка с бульдогом. На площадке сразу стало светлее.

— Пытаешься оставить за собой последнее слово, Мэл? — фыркнул филин. — Напрасно.

Он шевельнул крылом, и на каменный пол слетело пёрышко. Коснувшись серебристой руны, оно вздрогнуло, потянулось, и превратилось в поджарого чёрного кота.

— Ты знаешь, что делать, Чешир, — сказал Филасеос, не спрашивая, а утверждая.

— Миауу, — подтвердил кот.