Зыбкая явь сновидений

Часть 2 Глава 4

Как это все-таки здорово чувствовать себя защищенным! Вернее, свободным в своих действиях... Территория сна — это территория свободы. Свободы, не знающей ограничений. Правило, гласящее, что личная свобода может быть ограничена лишь правами других, в сновидениях не действует. Потому что никаких других в твоём сне не существует. Есть только фантомы. Плод фантазии, отделенный от нее в пространстве и имеющий условно-реальные очертания. Поэтому свобода здесь не ограничена ничем. Как в компьютерной игре. Только целесообразность или удовольствие является причиной всех поступков. Здесь не может быть моральных оценок, потому самая тайная, самая сокровенная фантазия имеет право на осуществление. И ограничить ее способно только личное понимание «приемлемого».

Во сне можно создать город, никого этим не осчастливив, и разрушить его, никого не огорчив. Здесь можно без усилий совершать подвиги и без угрызений совести злодеяния. Здесь можно не таиться от людей, здесь не надо носить маску. Во сне находят выход самые древние инстинкты, скованные наяву социальными традициями, законом, религиозными условностями, на которые ориентировано сознание. Подсознательное реализуется во сне. Сон разума рождает чудовищ. Но и бодрствование разума в зоне сновидений далеко не всегда приводит к торжеству разумного, доброго, вечного. Недаром говорят, бойся желаний — они имеют свойство осуществляться.

В юности у Виктора было два увлечения — книги и рисование. Второе развилось из первого. Читать он начал рано, еще до школы. Но полностью ушёл в выдуманный мир из реального, где ему невмоготу было оставаться, после гибели родителей. Он ограничил свои контакты с миром лишь теми, которых невозможно было избежать — школа, равнодушные продавщицы в хлебном и молочном, ненавязчивая библиотекарша. Вернувшись домой и наскоро перекусив, брал книгу и уходил прочь, плотно закрывая за собой дверь обложки. Бабушка горестно вздыхала. Жаловалась тётке — старшей дочери — в другой город по телефону: «Все книжки, да книжки... Уроки тяп-ляп делает. Сядет и сидит день-деньской. Хоть бы в секцию какую-нибудь записался. Или в кружок...»

Чтение развило воображение. Он часами мог бесцельно бродить по городу, додумывая недочитанное, а чаще недописанное автором. И без того замкнутый, увлеченный фантазированием, стал еще более сторониться людей. Лет в двенадцать попробовал писать. Но не пошло. Не хватало слов, нечем было занять героев. Обладая хорошим умом, развитым в размышлениях, он был куда лучшим читателем, чем писателем. Утончённый вкус делал его слишком критичным в отношении собственных текстов. Читать себя ему было стыдно. Но впечатления требовали выхода. И совершенно случайно он начал иллюстрировать прочитанное. Получалось неважно. Тетка, гостившая у них тем летом, посмотрела его рисунки, сдержанно похвалила, а потом взяла черный карандаш и густо намалевала на листе пятно-силуэт. Тетка была чертежницей, и рука у нее была натренированной изображать четкие контуры. Силуэт очень напоминал идущего по дороге старца с клюкой.

Это оказалось довольно просто — рисовать силуэты. Их можно было наращивать кусочками, вприглядку. И дело у Витьки пошло! Целые армии силуэтов сходились в кавалерийских сечах и штыковых атаках. Силуэты-рыцари рубились с силуэтами пришельцев. Силуэты бородатых колдунов носились над силуэтами замков.

На четырнадцатом году все чаще в тетрадях Виктора среди суровых мужских силуэтов стали появляться очертания стройных женских фигурок с развивающимися волосами и летящими подолами платьев. Чем взрослей становился художник, тем больше крепчал ветер. Шло время. Мужские и женские силуэты стали собираться попарно. Как правило, взявшись за руки и глядя с листа. Или вглубь листа. Это невозможно было понять со стороны. Тетка, приехавшая навестить мать в очередной отпуск, удивленно вскинула бровь, просматривая рисунки племянника. Тетрадей было много, и, понятно, что далеко не все ей довелось увидеть. Но и без женских силуэтов Витькино творчество произвело на нее впечатление. В тот же вечер она позвонила школьной подруге — деятелю средней руки местного масштаба в области искусства — и поинтересовалась, как налажено дело подготовки молодых художников в городе. Оказалось, что неплохо. И лучше всего дело обстоит в ДК «Пищевик», где изостудию ведет умеренно пьющий и потому не реализовавший огромный художественный потенциал руководитель.

Так Виктор попал в не очень твердые, но талантливые руки. И сразу же прикипел к студии. Он выбирал для занятий самое неудобное для посещения время, чтобы подольше оставаться одному, пристраивал мольберт у окна, так, чтобы левей его никто не мог сесть, и работал. Рисунок у него пошел сразу. А вот с живописью дело было швах. Просить деньги у бабушки на хорошие колонковые кисти крупных размеров и дорогие акварельные краски он стеснялся. А без них какие шедевры? Его натюрморты были засушены, замучены многократными прорисовками. В общем, не было в них ни прозрачности, ни влажности, всего того, что руководитель называл туманным словом «состояние».

А перо и тушь стали любимым средством самовыражения. Домашние альбомы Виктора ожили. Красавицы вышли из тени и кокетливо полуобнажились. А их кавалеры, ранее пялившиеся в пространство, обратили на них внимание и даже начали неназойливо пока приставать. Но самое интересное, что барышни вдруг стали напоминать друг друга и сложением, и чертами лица. Причем, черты лица эти были не стереотипны и не идеальны. Бабушка, заставшая внука за рисованием, воскликнула: «Вылитая Катенька Степанова...» И тут же осеклась. Виктор поспешно убрал лист и с тех пор стал еще более острожным.

Он влюбился. И, как бывает в таких случаях, Катя начала ему сниться. Тогда-то впервые он обратил внимание на свои сны. Сновидения были яркими, сюжетными, интересными. И что необычно — запрограммированными. Ходом их он управлять не мог, но снилось то, что заказывал, или то, что захватывало воображение наяву. Катя приходила к нему во сны как на свидание. Равнодушная и далекая наяву, здесь она преображалась. Сбрасывала маску рассеянной доброжелательности, улыбалась только ему, говорила с ним. Они гуляли по берегу моря. Его море было удивительным! Он никогда не видел настоящего, но его было, несомненно, лучше настоящего! Оно было такое же, как на картинах Айвазовского! Во время прогулки он брал ее за руку, и она не возражала. Иногда в классе он ловил себя на том, что смотрит на неё с заговорщицким выражением, как смотрят на человека, с которым связан тайной.