Зыбкая явь сновидений

Часть 2 Глава 5

— А я все-таки граммофончик сторговал. Переплатить пришлось, конечно, но вещь того стоит. — Митрич прикрыл ногой дверь, ловко поддев её пяткой, будто центровой на футбольном поле, отбрасывающий мяч на левый фланг.

— Натренировался, — одобрительно хмыкнул Граф. — Почти без стука закрыл. А граммофон-то нам зачем?

— Ну как это зачем? Будем к культуре приобщаться… Винил слушать. Без культуры сейчас никак… — начал было он ёрничать, но передумал и сказал серьёзно: — антиквариат — это наша визитная карточка, поскольку оттеняет происхождение.

— Будто бы кто-то здесь бывает…

— Не многие удостоены аудиенции. И это тоже стиль! Тем лучше. Потому что загадочней и оригинальней.

Он аккуратно переставил чашки с подноса на круглый, то ли банкетный, то ли журнальный столик — этакий широкий почти плоский барабан на причудливо выгнутых массивных резных ножках монстр. Как утверждал добывший его невесть где тот же Митрич, антиквариат происходил напрямую из апартаментов графа наследного. И, по его мнению, вполне возможно, что граф, служивший его императорскому величеству, приходился прапрадедушкой Графу-профессору. Но профессор Бестужев, если и верил в своего сиятельного почти мифического предка, то считал, что после того, как другой, более близкий во времени дед, поладивший с советской властью, публично отказался от своих корней, заниматься генеалогическими изысканиями было бы несолидно. Отказались и отказались. Всё.

Митрич с ловкостью вышколенного лакея разлил чай, добавил в чашки бальзаму, приоткрыл сахарницу, разложил печенье и только после этого пристроился на стуле, как шутил по поводу этого мебельного раритета Лев Евграфыч, «из гарнитура Мадам Петуховой». Смирившись с утратой родового титула, профессор не отказывался от созвучного неофициального прозвища, или, как уважительней будет сказать по отношению к столь уважаемой особе – титулования. Против того, чтобы в кругу ближних называться Графом, будто бы исключительно в силу созвучия с отчеством он никогда не возражал, хотя и никак не поощрял такого рода обращения. Тем более он, хотя для вида и ворчал на Митрича, в принципе не возражал и против изысканной роскоши, предпочитая оригиналы современным подделкам, благо мог себе это позволить.

— А вот, Лев Евграфыч, по коньячку! — предложил Митрич, выставляя на стол фигурную бутылку со строгой этикеткой и высокие хрустальные бокалы.

— А по какому поводу, позволь поинтересоваться, банкет? — Приподнял тот лохматую бровь. Знал, что, если в ход пошел коньячок, то разговор непременно будет интересным.

— Очень точное замечание, — обрадовался догадливости шефа Митрич, — именно так: в России без повода не пьют. А прозывают в народе оглашение повода тостом. Вот, не поверите, если кончаются тосты, то тамада тут же закрывает бутылку, сколько бы там не осталось, а гости переходят на какао. Да. А если опрометчиво налили лишнюю, а выпить уже не за что, то сливают из рюмок все обратно в бутыль.

— Видимо поэтому у нас в народе такая тяга к сочинительству, — усмехнулся Граф, — на тостах натренировались. Ну, что ж, угощай. – Последняя фраза прозвучала довольно двусмысленно.

Митрич начал с угощения гастрономического. Первую выпили почему-то по-западному — не чокаясь. При этом Граф чуть пригубил и оставил бокал греться в ладонях, Митрич же залихватски опрокинул в себя содержимое, пожевал губами, прислушиваясь к послевкусию, и, ощутив расплывающееся в гортани тепло, удовлетворенно кивнул.

— Коньяк пьешь, как самогон, — осуждающе пробурчал Граф.

— Так ведь, это вам, благородным, положено страдать от этикетов, а мы – люди простые и потому привыкли в свое удовольствие, — объяснил Митрич и потянулся было за бутылкой, но взглянув на почти полный бокал, согревающийся в руках Графа, выкрутил пальцами причудливую фигуру, словно гасил таким образом инерцию движения, опустил руку и вздохнул под ехидным взглядом профессора.

— Емкость не соответствует глубине души? Ну, налей себе еще, выпей и рассказывай. А то, вижу, истомился весь.

— Так и есть же чем истомиться! Такой коньяк и такими наперстками!

Митрич налил себе полную, взглянул вопросительно на Графа, мол, а не поправить ли и ему бокальчик, но, поняв, что этого не требуется, снова осушил свою емкость залпом, как и в первый раз, подождал благодатной вспышки тепла в гортани и только после этого отломил от плитки шоколада. Но как только растер коричневый квадратик мелкими крепкими зубами, словно уплотнился телом и напружинился. Глаза стали жесткими, черты лица обострились.

— Ну что, так оно и есть, — сказал он тихо и уже без дурашливых интонаций. — Изгой наш не успокоился. Готовит группу на нуль-сомнус. В группе трое. Проводник, само собой. Хорошо девица ходит. Грамотно. Я за ней посмотрел. Общая подготовка слабая, но специальная на уровне. Доведет. Еще двое — не пойму только, зачем они ему там. Один — крафтер. Непростой парень.

— Непростой это как?

— А по-всякому. Талантлив шельмец — такие натюрморты мастерит! И портреты… Но главное — маски…

— Ты о чём? О перевоплощении что ли? — заинтересовался Граф.

— Именно. Имидж и создаёт качественно и держит крепко. Не плывёт морда лица-то совсем, — и добавил уважительно, — если сравнить по умению, так только с Вашей светлостью. Других таких умельцев и не встречал. Мельком навести имидж многие умеют. Да хоть бы и я, а, чтобы остаться в образе, таких: раз, два и обчёлся. Хорошо, что дома сидит всё время, а то бы я его в межсонье в раз потерял… Ну и темпераментен. Просто Виктор Олсон какой-то! — добавил он зачем-то и тут же пожалел об этом.

— Какой ещё Олсон? Что ты со мной загадками разговариваешь?

— А посмотрите на досуге в Интернете. Желательно, чтобы посторонних при этом не присутствовало.

— Ладно, это его личное дело. Или ты его на живца решил ловить? — Вдруг среагировал на оговорку Митрича Граф.

— Думаю фантома ему подсунуть, — попробовал запутать ситуацию Митрич.

— Ты мне голову-то не дури. Фантомов, как я понял, он и сам мастерить горазд. Смотри там, не заиграйся…