Влюбила Демона

Глава 1.1

Идеальное пробуждение летним утром — это когда солнечные лучики бегают по твоему лицу, согревая, а за окном поют птицы. В моем же случае я чувствую, как что-то настойчиво тычется мне в щеку. По ощущениям пластмассовое, достаточно острое и с явным намерением меня довести.

— Ма-ам, Тирекс проснулся. Есть хочет.

Я не могу открыть глаза. На это пока физически нет сил.

— Ты же вчера его кормил печеньем, — мычу в подушку. — У твоих динозавров скоро диабет будет.

— Не будет! — заявляет Мирон и слышу по голосу, что надул губки. — У хищников нет диабета! Они едят мясо! Аррр!

— А разве печенье - это мясо?

Пауза. Слишком долгая пауза.

Кажется, я только что сломала собственного ребенка. Сейчас где-то в глубине его четырехлетнего сознания рушатся основы мироздания.

Приоткрываю один глаз.

Мирон сидит на кровати, скрестив ноги, и переваривает информацию. Его темные волосы, точь-в-точь как у отца, падают на лоб. Такие же непослушные. А глаза... При рождении они были голубыми, чистыми, как весеннее небо. Но со временем стали темнеть, тускнеть, наливаться той самой серой глубиной, от которой у меня когда-то остановилось сердце.

Его маленькая копия.

Мой мальчик, любовь к которому так сильна, что она разрывает мне сердце.

— Иди сюда, главарь динозавров.

Я хватаю его, притягиваю к себе, начинаю щекотать. Мирон визжит, смеется, пытается вырваться, но не очень усердно. Он любит эти минуты, когда мама не на работе, не с телефоном, не с клиентами. Когда мама принадлежит только ему.

— Ма-а-ам! Ма-ам! Тирекс падает!

Динозавр валится из маленькой руки за край кровати. Подхватываю его на лету, потому что за четыре года у меня выработался рефлекс спасать игрушечных ящеров от неминуемой гибели.

— А теперь подъем! — объявляю. — Кто последний на кухне, тот моет посуду.

— Ты последняя! — кричит Мирон, выскальзывает из объятий и босиком бежит в коридор.

На кухне мы колдуем вдвоем.

Мирон стоит на табурете в своих полосатых пижамных штанах. На груди и руках свежие разноцветными каракули. Да где он находит маркеры? Я же их всех попрятала! Кажется, этот ребенок способен достать что угодно, откуда угодно и когда угодно. Это талант или проклятье.

— Я буду разбивать яйца, — заявляет он тоном, не терпящим возражений.

— Ты будешь смотреть, как я разбиваю яйца.

— Так нечестно! А можно я буду солить?

— Солить - можно.

Он берет солонку обеими руками и сыплет щедро. Решаю не вмешиваться. Омлет будет соленым. Даже очень. Но это того стоит. Ради его сосредоточенного лица, высунутого языка и той абсолютной серьезности, с которой мой сын, еще такой маленький, но уже так по-взрослому относится к процессу.

— Печенье! — вскрикивает Мирон, тыча пальцев на полку в верхнем шкафчике, куда я ставлю солонку.

— Да, я его туда убрала, потому что кто-то вчера съел почти всю пачку. Один.

— Это все Тирекс!

Ну-да, ну-да. А диатез потом тоже у Тирекса вылезет?

Мы быстро завтракаем, и уже в восемь выходим из нашего домика. Солнце только набирает силу, воздух еще прохладный, пахнет скошенной травой. Мирон плетется рядом, держит меня за руку и ноет про площадку. Я обещаю, что сначала работа, потом горки.

Он сопротивляется недолго. Все же маме надо работать - этот аргумент он усвоил давно. А поход на новую площадку, которую поставили совсем недавно, окончательно его добивает.

В главном корпусе прохладно и пахнет деревом.

Со смерти Руслана здесь почти ничего не изменилось. Разве что я обновила ремонт, но оставила тот же стиль. Когда база отдыха дико востребованна, приходится постоянно вкладываться, чтобы поддерживать уровень.

Когда-то Руслан превратил этот полузаброшенный пансионат в райское место. Никто не верил, что у него получится, а он сделал уголок отдыха и свободны не только для себя, но и для других.

А потом его не стала, а база досталась мне. Вот такой неожиданный подарок от человека, о котором все думали, что у него нет души. Но я знала его другого. И душа у него есть. Самая что ни на есть глубокая.

Я чувствовала ответственность, которая давила на плечи тяжелее, чем любая финансовая ноша. Я не могла позволить себе опустить руки после его гибели. Не могла просто так потопить это место — от бессилия, от горя, от того, что в груди после его смерти образовалась такая дыра, что выть хотелось по ночам.

Я чувствовала себя обязанной.

Сохранить. Приумножить. В память о нем. О том, кто подарил мне гораздо больше, чем просто успешный бизнес.

В кабинете меня ждут бумаги. Новые поставщики постельного белья, те, что прислали серое вместо белого в прошлый раз. Я была в ярости. Сейчас я разбираюсь с этим лично, потому что, если хочешь сделать хорошо, сделай сама.

— Мам, а можно я буду рисовать? — Мирон уже знает, что в кабинете для него есть уголок. Маленький стол, цветные карандаши, бесконечный запас раскрасок с динозаврами.