Повар-попаданка. Новая жизнь для нелюбимой жены

1. Прощание с прошлым

— Я не Линель!

Мой отчаянный возглас разбивается о глухую тишину старого парка Аурелианов.

Все слова сказаны, все мосты сожжены.

Моя грудь ходит ходуном, а сердце бьется о ребра с такой неистовой силой, что мне больно дышать. Я вскидываю голову, глядя в непроницаемо-черные зрачки Эрхарда и жду…

Жду, сейчас он взорвется, назовет меня сумасшедшей, больной, скажет, что я повредилась рассудком, но…

Драккарис не кричит.

Он замирает, словно превратившись в статую, а потом медленно прикрывает глаза и делает долгий, глубокий вдох.

— Я знал, — его голос звучит пугающе тихо, с глухой хрипотцой. — Я давно это подозревал…

Он открывает глаза и делает ко мне один медленный шаг. В его взгляде нет ни капли ярости или насмешки. Только тяжелая усталость.

— Я чувствовал, что передо мной совершенно другая женщина. Другой взгляд. Другая осанка. Я видел это постоянно, но упорно отгонял от себя эти мысли, потому что так было удобнее.

Эрхард останавливается. Мы стоим практически вплотную друг к другу, но сейчас мне кажется что между нами непреодолимая пропасть.

— Значит, я всё это время отчаянно пытался искупить вину перед погибшей Линель... — он делает мучительную паузу, — А любил женщину, которая никогда ею не была.

Это бьет сильнее любого удара.

В этой фразе столько выворачивающей наизнанку честности, что у меня перехватывает горло. В носу невыносимо щиплет от подступающих слез.

Он действительно любил меня, но думал, что его чувства принадлежат Линель. И теперь, вместо того, чтобы шагнуть вперед и подчинить меня себе, как он делал всегда, этот гордый дракон… наоборот шаг назад.

— Тогда я не имею права просить тебя остаться, — ровно, чеканя каждое слово, произносит Эрхард. — Ни как Линель. Ни как Лизу.

Внутри меня всё обрывается. Острая боль прошивает грудь насквозь.

— В таком случае, — продолжает он, и его голос обретает жесткую деловую сухость, за которой он прячет свою агонию, — Развод это и правда лучший выход для нас обоих.

Он обводит взглядом виднеющийся сквозь деревья фасад особняка, окутанный строительными лесами.

— Я в любом закончу реставрацию дома Аурелианов. Хотя бы в память об этой невинной девушке. Но будешь ли ты здесь жить, теперь решать только тебе. Теперь он принадлежит тебе. И еще, если Марта захочет остаться с тобой, я не стану препятствовать. Никто из моих людей больше не переступит этот порог без твоего разрешения.

Я судорожно сглатываю вставший в горле ком, не в силах отвести от него взгляда. Он окончательно и бесповоротно отпускает меня на свободу, о которой я так долго мечтала.

— Но помни одно, — Эрхард снова переводит взгляд на меня. — Если тебе когда-либо понадобится помощь, защита или ресурсы... если кто-то посмеет тебе угрожать, ты всегда можешь рассчитывать на меня. Мои двери открыты.

Он снова вторгается в мое личное пространство, преодолевая ту самую пропасть, что разделяет нас. Он поднимает свою огромную ладонь и аккуратно, кончиками пальцев касается моей щеки.

Это прикосновение лишено страсти или собственнической жадности. Это жест человека, который в последний раз касается своего единственного света перед тем, как навсегда уйти во тьму.

Я чувствую как по щеке всё-таки скатывается одинокая, горячая слеза.

— Спасибо… — шепчу я и это все, на что у меня хватает сил.

Большой палец Эрхарда мягко стирает ее с моей кожи.

— Теперь, — шепчет он, глядя мне прямо в глаза, и в его черных зрачках отражается вся боль этого мира, — глядя на тебя издали, я всегда буду помнить, чего именно лишился. И это станет моим вечным наказанием.

Его рука опускается.

Я все еще чувствую на своей щеке тепло от его пальцев, но Эрхард уже разворачивается и уходит прочь по засыпанной гравием аллее.

Его шаги стихают вдали, сливаясь с шелестом сухих листьев. Я смотрю ему в спину и с каждой секундой невидимая цепь, стягивавшая мои ребра все эти месяцы, слабеет, пока не лопается окончательно.

По щекам непрерывным потоком катятся обжигающие слезы, но я даже не пытаюсь их смахнуть. Это светлые слезы. В них больше нет страха, нет обиды, только щемящая грусть по тому, что могло бы быть, но никогда не случится.

Я мысленно разжимаю сведенные судорогой пальцы.

Я отпускаю его.

А сама медленно опускаюсь на землю, прямо на толстые, узловатые корни векового дуба, и тяжело приваливаюсь затылком к шершавой коре, вытирая мокрые щеки тыльной стороной ладони.

Вместе с этими слезами из меня выходит вся скопившаяся боль: ледяной ужас того темного подвала, выматывающая погоня, сводящая с ума неизвестность и постоянная борьба за выживание.

Я прощаю Эрхарда за всё.

Внутри разливается звенящая пустота, но сквозь нее прорывается чувство такой желанной свободы и и пьянящей готовности строить свою собственную жизнь с чистого листа. Так, как я сама хочу, без оглядки на кого-то.

Тишину парка внезапно вспарывает бешеный стук копыт.

Громкий хруст гравия заставляет меня резко распахнуть глаза и вскочить на ноги. К кованым воротам особняка подлетает взмыленный конь, с которого на ходу спрыгивает гвардеец в цветах королевского двора.

Заметив меня среди деревьев, он бросается навстречу, путаясь в плаще и задыхаясь от быстрого бега. Мое сердце мгновенно пропускает удар, а затем срывается в галоп. Желудок сводит ледяным спазмом от недоброго предчувствия.

— Леди Лиза! — выдыхает гонец, останавливаясь в двух шагах и прерывисто хватая ртом воздух.

— Что случилось? — мой голос срывается на хрип.

— Срочный приказ от Его Величества! — гвардеец вытягивается по стойке смирно, но в его глазах плещется тревога. — Король требует, чтобы вы немедленно явились во дворец вместе с господином Корвином! Дело не терпит отлагательств, госпожа... Это касается Нижнего города!

Следующие полтора часа сливаются в один смазанный кадр. Жесткое сиденье кареты, ухабы столичной брусчатки и я, которая до белых костяшек сжимает края своего платья, и пытается угадать что же за напасть там произошла.